Тоска по Ольге сердце грызет. Где искать ее — ума не прило­жит Теодоро. Может, и не свидится с ней никогда. Плохо, очень плохо.

Теперь он не может вернуться к отцам-католикам, а в русскую церковь не тянет — все чужое там. Святые отцы смотрят на веро­отступника со злобой, друзья отшатнулись от него. Дошло до того, что сегодня ночью никто из знакомых в Суроже не захотел дать ему приют.

Море шумит волнами, будто вздыхая. Под всплески волн Тео­доро забылся в тяжелом сне.

Проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Открыл глаза—перед ним старый ди Гуаско.

—     Хорош! Нечего сказать! — сердито кричит Антонио. —Благо­родный ди Гуаско ночует у моря, будто бездомный пес! Ищу тебя со вчерашнего вечера. Облазил всю Солдайю. Пил?

Сын молчит, что он может сказать отцу?

—     Пойдем в город. Есть новости. Скажу — одуреешь.

Они прошли сквозь густые заросли можжевельника, вышли на неровную, каменистую дорогу. Отец начал разговор:

—     Болтаешься черт знает где, хозяйство бросил, дела стоят. Надумал жениться, да, видно, кишка тонка. У невесты был?

—     Где теперь невеста? — грустно проговорил Теодоро.

—     Где! Где! Уж несколько дней, как дома. Об этом знает весь город, только один жених, длинноухий ишак, спит на камнях у моря.

—     Неужели нашлась, отец?

—     Говорят тебе — давно дома. Идем сейчас туда.

—     Не может быть, чтобы в городе знали. Я все эти дни в Солдайе и...

—     Люди еще не знают, это я так сказал. Я случайно узнал... Из Кафы письмо получил: видели там Ольгу с отцом вместе. Но не это главное. Слушай — в Кафе заваривается страшная каша. Эти голодранцы снова поднимают голову. Помнишь, когда-то я рассказывал про капитана Леркари? Так вот он опять мутит на­род. Я готов взять дьявола в свидетели, одноглазый ди Негро вме­сте с ним. Вчера масарий Феличе из Кафы прислал нам своего человека. Они с Антониото ди Кабелой просят у нас помощи. На кафинских стипендариев надежды нет — они могут пойти за капи­таном. Но страшно, сынок, не это. Тот самый Сокол, что разграбил наше Скути, хочет привести на помощь Леркари своих разбойни­ков. А их там ни много ни мало полтысячи душ.

—     Откуда все это узнали?

—     Будто бы от хана. У того, верно, в ватаге есть свой шпион. Так вот, сразу же после свадьбы соберем сотню надежных парней из наших слуг, и ты поведешь их в Кафу на помощь консулу. Не дай бог верх возьмут мятежники — тогда нам здесь крышка. Ачеллино давно точит на меня зуб, а его дружок Христофоро — знаешь сам...

Никита Чурилов принял гостей не особенно приветливо. Анто­нио сразу это почувствовал.

—     Мы пришли вас поздравить, синьор Никита, с большой ра­достью,— сказал Теодоро, снимая шляпу.— Говорят, синьорина Ольга дома!

—     Да, слава богу, дочь моя нашлась.

—     Где она? Мы хотим видеть нашу невесту,— весело произнес старый ди Гуаско.

—     Послушай внимательно меня, синьор Антонио,— заговорил Никита.— Очень жаль мне, виноват я перед тобой, но только Оль­га, дочь моя, женой другого обещала быть. Я против желания ее пошел. Моя вина, и отвечать мне. Так получилось... Пусть сын твой ищет себе другую невесту.

—     Ты давно знаешь меня, синьор Никита! — злобно и громко сказал Антонио. — И, давая мне слово, ты думал о том, с кем дол­жен породниться. Раз ты согласился, мало того, сам навязался со своей дочерью,— значит, слово свое сдержать должен. Я требую, слышишь ты, требую этого! Или мы породнимся, или одному из нас не жить на этих берегах.

—     Зачем грозишь мне? Добром ладить давай.

—     Какое добро может быть тут? От меня не жди его. Или от­давай нам дочь свою, или ей, да и всей семье твоей жизни не ви­дать. Запомни это. Подумай. Сам за ответом приду.

С вечера разыгрался шторм. Ветер со свистом проносился меж­ду зубцами консульского замка, широкое алое полотнище, с крас­ным крестом посредине, билось на древке.

К ночи буря усилилась. В цитадели закрыли все окна, затопили камины. Консул Солдайи Христофоро ди Негро и нотариус Гондольфо закрылись в кабинете. Антонио ди Гуаско с сыновьями по-прежнему не обращали внимания на приказы консула и делали все, что им вздумается. После возвращения Гондольфо консул дважды жаловался на самовольников в Кафу и в конце концов по­лучил приказ не беспокоить ди Гуаско, Было ясно, что консул Кафы подкуплен. Сегодня ди Негро решил написать жалобу в Ге­ную, протекторам Банка. Он неторопливыми шагами ходит из угла в угол комнаты и диктует нотариусу.

—     «Светлейшему и превосходительному Совету святого Геор­гия высокой общины Генуи». Написал, Гондольфо?

—     Дальше, синьор консул, дальше. Вы не думайте, что я пьян.

—     Только не напутай... Голову сниму! «Светлейшие господа! В прошлом я написал вам о здешних трудностях в надежде на то, что консулы, масарии и официалы Кафы проявят достаточную за­боту об ограждении нашего достоинства и чести...»

—     Подождите, синьор. Вышли все чернила. Я разведу мигом...

Якобо скучает в верхнем этаже замка. В последнее время ди

Негро часто проводит с сыном свободные вечера, и Якобо рад это­му. Вот и сегодня отец обещал рассказать о странах, где он побы­вал, и юноша с нетерпением ждет, когда отец освободится. Он то и дело подходит к люку и, приоткрыв его, слушает. Консул все еще диктует.

—     «...Скажу о подкупах,— слышит Якобо слова отца.— В Ка­фе они установили порядок отличать солдайских стипендариев и аргузиев в зависимости от услужливости себе и делают это в та­кой форме, что страдает авторитет консулов. Подкупами и боль­шими подарками, сделанными в Кафе, главари Андреоло ди Гуа­ско и Николо ди Турилья отменяют приговоры, вынесенные в Солдайе, во вред светлейшему Совету. Подкупами лиц, не брез­гующими средствами в добывании денег, они стараются унизить солдайских консулов. В деревне Скути ди Гуаско самолично тво­рят суд. Зло умножая злом, они установили виселицы и позорные столбы...»

—     Синьор консул, мы ведь тоже установили виселицы и позор­ные столбы. Там, на холме.

—     Молчи, Гондольфо. Мы посылаем на виселицу согласно за­кону!

—     Вы думаете, несчастным повешенным от этого легче?

—     Болтаешь глупости! Пиши дальше. «Рассчитывая на безна­казанность, они недавно обошлись непозволительно с моим кавзлерием и аргузиями».

Раздался стук в дверь. Консул снял засов и увидел аргузия Скароци.

—     Синьор консул, у ворот крепости стоит человек. Он из Кафы, от капитана Имени не сказал. Просит впустить.

—     Он один?

—     Со слугой.

—     Впусти.

Скароци подбежал к воротам и дал знак. Двое всадников въехали в крепость.

Спустя пять минут один из них стоял перед консулом.

—     Эвива, синьор Христофоро! — воскликнул вошедший.

—     О Батисто! Видно, важную весть ты принес мне, если ре­шился в такую погоду бросить свою таверну. Садись, говори. Не смущайся, Гондольфо — свой человек.

— Ачеллино вчера ночью вернулся,— неторопливо произнес Батисто.

—     Он в Кафе?

—     Его трирема под другим именем стоит на внешнем рейде. Невольники согласны выступить на стороне капитана.

—     Когда он думает начинать?

—     Четырнадцатого сего месяца осенняя ярмарка. На второй день ярмарки.

—     Что я должен сделать?

—     К сожалению, о замыслах капитана стало известно во двор­це. Ди Кабела многого не знает, но на всякий случай готовится. Мы узнали, что он просил у Антонио ди Гуаско двести человек, и тот обещал послать их. Завтра и вы получите приказ — по нему долж­но набрать из жителей Солдайи сотню ополченцев, вооружить их и послать на помощь Кафе. Леркари просил вас сообщить консулу Кафы, что ополченцы будут посланы.

—     А на самом деле их не посылать?

—     Наоборот, надо поспешить с набором ополченцев и отпра­вить с надежным командиром в Кафу и непременно раньше лю­дей, посланных от ди Гуаско. Мы знаем, что к вам приедет вель­можный человек. Он будет следить за выполнением приказа и по­ведет ополченцев в город. Ваш командир должен остановить от­ряд на отдых в лесу и убедить официала ехать в Кафу.

—     После этого возвратиться обратно?

—     Да нет же, синьор консул. После этого надо дождаться лю­дей ди Гуаско и вступить с ними в бой.

—     Ловко! — воскликнул консул.— Но только...

—            Знаю, что вы хотите сказать. В случае, если наше предприятие не удастся, командиру легко оправдаться — он скажет, что принял людей ди Гуаско за разбойников Сокола. Этому поверят.

—     Передай капитану, что все будет сделано,— ответил консул, подумав немного.— Я сам поведу ополчение.

Батисто кивнул головой в знак согласия.

Якобо осторожно прикрыл люк. Больше он не в состоянии был слушать. Юноша твердо знал, что власть консула Кафы благослов­ляет святой Георгий, от имени всемогущего бога, и посягать на эту власть большой грех. Отец его, как один из первых помощни­ков синьора ди Кабелы, должен укреплять могущество Кафы. Это ему казалось таким же незыблемым, как и «Аве Мария», произно­симая трижды в день.

Но то, что он услышал сейчас,— это не только большой грех, это предательство! Разве мог Якобо подумать, что его отец, которого он считал самым справедливым и непогрешимым, способен на такую гнусность. Может, Якобо не так понял?

Он дождался, когда, громыхнув цепями, упал подъемный мо­стик, и спустился к отцу. Консул угрюмо сидел у стола. Увидев сына, улыбнулся и спросил:

—     Ты все еще не спишь, мой мальчик?

—     Зачем приезжал этот злой человек? — спросил в свою очередь Якобо.

—     По делу. Разве тебе интересно знать, кто и зачем приезжает в этот замок? И к тому же этот человек совсем не злой.

—     Я все слышал, отец.— Якобо говорил очень спокойно, и это насторожило консула.

—     Не тебе осуждать кафинцев, сын мой. Тот, кто только что уехал от меня,— суровый человек. Но он не может быть другим! Ты не знаешь жизни, которая идет за стенами этой крепости,— в ней добрый человек пропадет. Люди столько творят зла...

—     Но он замыслил предательство! Он хочет погубить консула Кафы, и ты обещал помочь ему.— Господин ди Кабела бесчестный человек, и ему не место в Кафе! — Если он плох и не достоин быть консулом Кафы — скажите ему об этом прямо и, если он не захо­чет отдать свое место более достойному, вызовите его на открытый и честный бой.

—     Твои речи наивны, ты очень мало знаешь жизнь.

—     Мне не надо много знать! Мой отец честный и благородный ди Негро, и этого достаточно. Я не хочу, чтобы ты предательски убил людей ди Гуаско, которые пойдут в Кафу. Я не хочу, чтобы ты помогал этому грязному человеку.

Консул хотел сказать сыну что-то резкое, но, взглянув в глаза Якобо, полные слез, взял его за плечи и притянул к себе.

—     Ну, хорошо, хорошо, мой мальчик. Я даю тебе слово, что ничего не сделаю такого, что запятнало бы нашу честь!

Якобо промолчал. Впервые он заговорил, как взрослый, и впервые не поверил отцу.

А утром консула уже не было в замке. Тяжело было на сердце Якобо, он непрестанно думал о словах отца, сказанных неизвест­ному человеку. Даже приход Эминэ не так обрадовал его, как раньше.

—     Мой господин бледен! — воскликнула Эминэ.— Он, верно, плохо спал сегодня? Пойдем скорее на солнце. Буря утихла, и на пюре тепло-тепло, пойдем!

Они вышли из замка и направились к стене, которая шла до Георгиевской башни. Узкая площадка, ограниченная с одной сто­роны стеной, а с другой — отвесным обрывом, была самым люби­мым местом их отдыха.

У стены росла жесткая трава, цвел бессмертник. Эминэ села на траву, прислонилась спиной к стене. Якобо лег рядом с ней, по­ложив голову на колени девушке. Эминэ молча перебирала кудри на его голове и глядела на спокойное море.

—     Ты о чем задумалась, Эминэ? — спросил Якобо.

—     О своей судьбе, мой господин. Я очень много думаю теперь об этом, — ответила девушка и тяжело вздохнула.— Я давно хочу попросить тебя, только боюсь...

—    Проси. Я слушаю тебя.

—         Дай мне слово, что не оттолкнешь меня, если даже и же­нишься. Позволишь ли и тогда быть около тебя служанкой в твоем доме? Я ничем не выдам свою любовь...

—     Глупенькая ты, Эминэ. Я еще молод, чтобы жениться. Вот пройдет полгода, у отца окончится срок консульства, и мы уедем н Геную. Там я возьму тебя в жены, в этом ты можешь быть уве­рена. Только сейчас не надо говорить об этом отцу, он может по­мешать нам. А там... там я буду взрослым.

—     Вот этого я боюсь больше всего. Сейчас мы забыли все на свете, а потом ты вспомнишь, что я раба...

—     Я люблю тебя, Эминэ!

—     И ты пойдешь против отца? Для него я — вещь, которую можно купить и продать. И он заставит тебя...

—     Ради бога — верь мне! — Якобо вскочил, заговорил отрывисто: — Я клянусь... силами неба... огнем и водой...

—     Клятвы так легко забываются...

—     Вот смотри! — Якобо расстегнул тонкую серебряную цепоч­ку, снял с шеи золотой крестик, приложил его к губам трижды и тихо, но твердо сказал: — Пусть меня покарает господь, пусть мне не жить на свете, если я забуду тебя, если откажусь от нашей любви! Ну теперь ты веришь мне?! — Якобо расправил цепочку и повесил крестик на шею девушки.

Я и раньше знала, что ты любишь меня, а теперь... — Эминэ нежно провела ладонью по щеке Якобо и, опустив густые ресницы, закрыла глаза.

...Через день Батисто появился в крепости снова. Консула он не застал — Христофоро ди Негро собирал ополченцев. Якобо с неприязнью встретил трактирщика, попытался следить за ним. Батисто долго слонялся по двору, заглядывал в башни, совал свой нос во все углы. Потом он встретил Гондольфо, и они вышли из крепости, скрылись в кабачке у Главных ворот. Возвратились поздно ночью. Трактирщик был пьян, куражился над Гебой, тре­бовал, чтобы постель ему застилала не она, а Эминэ. Геба боя­лась Батисто, она знала, что он из Кафы, и принимала его за боль­шого начальника. И все же, прежде чем посылать Эминэ в комна­ту консула, она предупредила Якобо. Юноша возмутился и вместе с Гебой поднялся в цитадель.