—    Все мы поистине принадлежим аллаху, к нему и возвра­щаемся.

—    Но вместо него на трон сел Саадет, и я уже получил пове­ление отправить все крымское войско из Казани под его руку.

—    Может, у Саадета в том нужда есть? Пусть берет войско. У тебя, великий и мужественный, останутся твои верные джиги­ты. Над ними Саадет не властен, они мои и перервут глотку каж­дому, кто посягнет на твою священную жизнь.

-—Ия так думал три дня назад. Но сейчас стало мне известно, что на Волгу пришла русская рать в огромном числе и скоро будет под Казанью. Что я сделаю с ней, если крымские воины уйдут от меня? Я верю тебе и твоим джигитам, но разве смогут они оборо­нить Казань от более ста тысяч русских воинов?

—    Ведомо ли тебе, пресветлый, кто ведет русскую рать?

—    Сам князь и воевода Вельский...

—    Позволь сказать, мой повелитель.

—    Говори.

—    Вручи свою судьбу всевышнему, и он поможет тебе. Ты го­воришь, русская рать многочисленна? Знай, великий, в этом наше спасение.

—    Мой ум не постигает твоих слов. Говори яснее.

—    Казань выдержит осаду русских, если их ведёт такой не­решительный воевода, как Иван Вельский. Город наш укреплен сильно. Мы продержим русских у стен месяц, и они пожрут вок­руг не только траву, но и деревья.

—    Ты прав, Кучак. Прокормить сто пятьдесят тысяч человек русские не смогут и уйдут обратно. Тогда я покажу этому криво­бокому ишаку, моему братцу Саадету, что смогу удержать казан­ский трон и без его помощи. Я прославлю свое имя тем, что удер­жу громадную рать горсткой джигитов.

" — О венец мудрости, выслушай еще один совет. Надо послать гонца к черемисам, пусть они почешут русским спину и заодно уз­нают, не подвезли ли неверные запасы еды в какое-нибудь близкое к Казани место.

—    Ближе Нижнего Базара русским запасы делать негде.

—    Все же, великий хан, надо узнать.

Саип хлопнул в ладоши, вошел слуга.

—    Позови сюда Япанчу! Есть ли новые вести о русских вой­сках?— спросил хан, когда Япанча вошел и поцеловал край его одежды.

—      Русские сели на лодки и вторые сутки идут к Казани. И еще узнали наши люди—там, где Сура впадает в Волгу, появился Шахали.

Хана словно укололи иголкой. Он вскочил с подушек, подбежал к Япанче и, ухватив его за грудь, притянул к себе.

—      Что он там делает?

—      С ним много войска. Может быть, они хотят строить кре­пость. Есть слухи, что там они будут хранить запасы еды и оружия.

—      О презренный из предателей, грязнейший и ничтожнейший из них! Он снова встает на моем пути. Если он построит крепость па Суре, то тогда все твои советы, мурза, ишаку под хвост. Мы не выдержим осаду! Ты, Япанча, иди, следи за русскими, чаще до­носи мне.

Япанча вышел. Кучак задумчиво глядел в окно на белые гру­ды облаков, теснившихся на голубом небе.

—      Что теперь скажешь, мурза Кучак?

—      Мой ум бессилен давать дальнейшие советы. Настало такое время, когда решения можно принимать только самому мудрому, самому блистательному уму в ханстве. Говори, мой господин, я слушаю.

—- Да будет так, как повелеваю я! — хан снова сел на подушки и начал говорить слова, которые, видимо, не раз обдумывал: — Завтра часть наших джигитов, самую маленькую, мы оставим Са- фе-Гирею и посадим его на трон. Сегодня же выполним волю ха­на Саадета — войско пошлем в Крым. Я уступаю место Сафе и уезжаю домой.

—      Твое решение мудро! — воскликнул мурза.

—      Ты думаешь? А не скажет ли мой брат Саадет, что я трус?

—      Если скажет, то ты ответь, что не знал о русской рати, про­сто мудро понял его повеление и свято исполнил. Разве Сафа пос­лан сюда не на твое место? Ты просто разгадал намерения хана и ушел из Казани.

—      Верно, Кучак! Ты по-прежнему читаешь мои мысли. Нам не могут сказать, что мы бросили Сафу на съедение русским, ибо мы сделали, что могли. Мы поделились с ним джигитами — единствен­ной защитой, что у нас осталась.

—      Великодушие твое истинно велико, честность изумительна. Кто будет нуратдином джигитов, оставленных в Казани? Может, полезно остаться мне?

—      Ты будешь нужен в Крыму. Неужели мой верный мурза ду­мает, что в Бахчисарае я вечно буду глодать кости после Саадет- Гирея? Я опустошу всю казанскую казну и куплю всех сторонников моего любимого брата и сам займу его место. И ты мне поможешь. А здесь оставь Алима. Пусть он завоюет расположение молодого хана. Это пригодится нам, когда мы сядем на трон в Бахчисарае.

—     Ты воистину мудр, хан.

—     Пусть воины выступают в поход сегодня же.

—     Исполню, великий.

—     А завтра утром созовем Диван.

Шестой день Сафа-Гирей живет в Казани. Передав скорбную весть о гибели хана и повеление насчет войска, он стал усиленно искать себе преданных друзей. Он понимал, что Саип без боя трон не отдаст, и потому Сафе нужны были недовольные ханом люди, на которых при случае можно было бы опереться.

Но о его тайном намерении догадывались все, и потому все из­бегали близкого знакомства с ним. Сафа удивлялся, получая на приглашение посетить дом, где он остановился, вежливый отказ.

Но сегодня под вечер Сафу ждала неожиданная радость. К не­му подошел юноша и, улыбаясь, сказал:

—     Я вижу, благородный Сафа-Гирей пребывает в скуке?

—     Да, мне невесело, юноша... не знаю, как тебя зовут.

—     Мое имя Алим. Мой отец нуратдин хана.

—     А-а! Я рад встрече с тобой. Твоего отца я знаю, он великий воин. Где ты был раньше?

—     Много дел,— уклончиво ответил Алим.— А теперь я свобо­ден, и можно повеселиться. Хочешь, ради знакомства я подарю те­бе девушку? Мы проведем вечер в усладах и веселии.

—     Девушку? А она хороша?

—     Она стройна, как серна. Губы словно кораллы, а зубы буд­то жемчуг.

Сафа-Гирей слушал Алима и думал: «Вот радость — я повесе­люсь и заведу дружбу с человеком, который будет мне полезен».

—     Мой дом всегда открыт для тебя. Когда придешь?

—     Как только стемнеет,— ответил Алим и, тряхнув шапкой черных волос, исчез во дворце.

От выпитой бузы, от неожиданной удачи Сафа-Гирей весел и радостен К нему в дом, в гости пришел не только Алим, но и его отец. Хоть немного прожил в Казани Сафа, однако узнал, что мур­за Кучак-— после хана второй человек в царстве. Если мурзу пе­ретянуть на свою сторону, Саипу на престоле не удержаться. По­тому Сафа весел и доволен. Мурза привел с собой танцовщиц, и они дважды тешили душу Сафы великолепными танцами.

Когда танцовщицы удалились, Кучак сказал:

—     Ты знаешь, несравненный друг мой, что повеление хана Саадет-Гирея исполнено — войска еще вчера ушли в Крым.

—     Знаю, благороднейший,— ответил Сафа.

—     Знаешь ли, мой юный друг, что теперь у Саип-Гирея нет ни­какой защиты, кроме его джигитов, которые под моей рукой?

—      И это знаю.

—      Теперь я хочу спросить — не повелел ли великий хан Кры­ма, да продлит аллах его дни, исполнить тебе нечто другое, что не написано в приказном ярлыке?

—      Отрывать джигитов у Саип-Гирея мой хан не волен — они не его.

—      Я говорю о другом!

—      Разве в приказном ярлыке что недосказано?— улыбаясь, произнес Сафа.

—      Это так, моя душа. И хан Саип-Гирей и весь Диван это по­няли.

—      И как не понять! — воскликнул Алим, вступая в беседу.— Ярлык хана не что иное, как повеление Саип-Гирею освободить престол и уйти из Казани добром.

—      И мы будем удивлены, если ты скажешь, что тебе не веле­но встать на место Саип-Гирея и управлять Казанью, — добавил мурза.

—      Могу я надеяться на вас, благородные Ширины? — спросил < афа после некоторого молчания.

—      Иначе зачем же нам было приходить сюда и начинать этот разговор? — воскликнул Кучак.— Мы хотим, чтобы Саип-Гирей ушел из Казани.

—      И чтобы ты сел на его место,— добавил Алим.

—      Вы мудры и проницательны. Мне велено сменить Саип-Ги­рея, но не сейчас. Благословенный брат мой Саадет-Гирей знал, что Саип трона по своей воле не отдаст, и потому он повелел от­мять у него войско, на которое нам нельзя надеяться, оно может быть подкуплено Саипом. Придет срок — и сюда прибудет новое войско с повелением о замене и тогда...

—      Тогда может быть братоубийственная война. Зачем гневить аллаха,— сказал Кучак.— Лучше сделаем по-иному. Я сейчас же ночью пойду к хану и скажу, что еду в Крым. Без меня Саип-Гирей здесь не останется, и тебя завтра же попросят заменить его. Со­гласен ли ты?

—      О великий мурза, речи твои мудры и радуют мое сердце, но я знаю, что многие коренные казанцы не любят Гиреев, и как я останусь без джигитов, казанцы зарежут меня, как барана.

—      Да будет известно тебе, отважный Сафа-Гирей, что джиги­ты Саип-Гирея совсем не его джигиты. Они мои. И я лучшую часть их оставлю тебе под рукой моего сына Алима.

—      Зачем же тогда тебе уезжать из Казани?

—      Я поклялся на Коране, что буду охранять жизнь хана, и по­тому обязан проводить его в Крым. Потом вернусь сюда и буду те­бе опорой.

—      Хорошо, я согласен.

—      Оставайся с миром, Сафа-Гирей! — торжественно и враз проговорили Кучак и Алим и, поклонившись, вышли.

Все случилось так, как должно было случиться. В зале сове­та и суда на следующее утро Саип-Гирей отказался от трона и по­советовал принять на ханство брата Сафу. Церемония переда­чи ханской тамги проходила с удивительной поспешностью. Когда Сафа заговорил о ханской казне, Саип-Гирей, сославшись на спеш­ный отъезд, сказал, что казну передаст новому хану казначей. Тот утвердительно кивнул головой и, когда Саип-Гирей, простившись с Диваном, вышел, сказал, что передать казну очень легко, ибо она пуста.

Сафа-Гирей чувствовал, что гут дело нечисто. По тому, как, пряча глаза, говорили о своем согласии члены совета, по тому, как сеид спешно читал молитву, и по тому, как усмехались мурзы, ко­ренные казанцы, было видно, что происходит какой-то обман.

Так оно и вышло. Когда Сафа принял тамгу, сел на трон, по­целовал соответствующие страницы Корана и мурза Кучак вос­кликнул: «Да будет в благоденствии твое царство, о славный из Гиреев», с передней лавки поднялся диван-эфенди и сказал:

—      Прибыли гонцы с важными вестями. Они с ночи ждут при­ема у хана.

—      Хан примет их завтра,— ответил Кучак.

—      Почему завтра? Пусть входят, если их вести важны,— вла­стно произнес Сафа.

В зал вошли двое. Гонцы упали на колени перед Сафой, под­ползли к трону и, поцеловав носки его сапог, замерли.

—      Говори ты,— произнес новый хан и указал носком сапога на одного гонца.

Тот поднял голову и тихим голосом, будто в беде, о которой он хочет рассказать, виноват сам, начал:

—      О владыка правоверных, могучий и славный! Позволь мне сказать, что русская рать движется на Казань и не позднее чем через сутки будет под стенами города.

Все, кто присутствовал в зале, впились глазами в хана и ожи­дали, как он воспримет эту страшную весть, от которой можно упасть духом, даже находясь среди сильного войска. А этот хан безоружен.

Но ни один мускул не дрогнул на лице Сафы-Гирея. Он спокой­но переложил Коран из одной руки в другую и спросил гонца:

—      Велика ли рать?

—      Сто пятьдесят тысяч воинов, великий хан.

Сафа поднял ногу и ткнул носком сапога второго распростер­того перед ним гонца.

—      Теперь ты говори.

—      Знай, могучий и мудрый, что там, где Сура впадает в Волгу, русские люди начали строить крепость и ввозят в нее запасы еды и оружия.

—      Больше нет гонцов?

—      И этих вестей достаточно, великий хан! — грустно произнес шван-эфенди.— Мы не удержим город. Надо виниться перед рус­скими.

—      Кто еще думает так?

С лавок встали несколько мурз и беев.

—      Все, кто думает так, могут уходить. Отныне это совет вой­ны, а в нем трусы нежелательны.

—      Нет, мы не трусы! — воскликнул мурза Булат.— Но пусть скажет хан, какими силами он будет противостоять русским?

—      Я немедля пошлю догонять ушедшее войско и именем Са- пцет-Гирея возвращу его. Гонцы пойдут дальше, в Крым, и уже через месяц мой брат бросит на Москву всю орду, и тогда посмот­рим, усидят ли здесь воины Москвы.

—      Месяц—большой срок,— сказал Булат,— как продержаться  столько?

—      Если среди нас не будет трусов и предателей, мы закроем порота города и дождемся подмоги.

К трону подскочил мурза Япанча и, протягивая хану саблю, го­рячо проговорил:

—      Благослови мою саблю, великий хан, и отпусти меня из Казани. Я пойду к черемисам, подниму их всех, и мы не допустим к Казани русских.

Сафа-Гирей посветлел лицом, поднялся и, отстегнув от ремня гною саблю, передал ее Япанче.

—      Бери мою, храбрый мурза, и да аллах тебе поможет. Иди, времени не теряй.

В зале поднялся шум. Мурзы подбегали к трону, подавали хану свои сабли. Хан целовал их и возвращал обратно, отдавая приказы.

Кучак незаметно вышел из зала, а через час вместе с Саип-Гиреем они были далеко от Казани.

НА ПРАВОМ БЕРЕГУ ВОЛГИ

Весна подошла с правого берега Волги.

Отзвенела ледяными сосульками по бурому снежному насту, прошумела теплыми ветрами по всей лесной стороне. Широкие ручмы облила солнцем. В оврагах и чащобах все еще лежал снег, ни стоило только сбросившей лед реке дохнуть теплом, как сразу зацвел орешник, опустив ВНИЗ длинные желто-серые КИСТИ. Про­шит лесные поляны, окинулись светлой голубизной. На них стайками грелись зайцы, меняя белый покров на серый.

А потом как-то незаметно в горный лужай старого Туги пришло лето.