Так оно и вышло. Когда великий князь вернулся от войск в Мо­скву, встретил его Вассиан в кремле, руку, поданную под благо­словение, не окрестил и стал говорить такие речи, за которые и боярину бы язык вырвали.

—      А, бегунок явился! — скрипучим голосом сказал Вассиан.— На северский окиян-море бежать собрался. Где же твое величе­ство, князь?

—      Не все люди мечом возвеличены, владыко,— ответил князь и, пройдя мимо архиепископа, вошел в покои. Вассиан, с неожи­данной для старца бойкостью, повернулся и, не отставая от князя, начал выговор:

—      Запомни, князь: вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не принявши. Зачем ты боишься смерти? Дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я свое лицо перед татарами?

Иван не вытерпел, резко остановился, так, что старец, как пе­тух, налетел на его грудь, и стали они близко, лицо в лицо, и гля­дели горящими глазами друг на друга.

—      О христианстве печешься, владыко? Меч в руки просишь? Ежели дам я тебе войско, ты, глазом не моргнув, тысячи христиан на смерть пошлешь. В том твое человеколюбие?! А я за мои дея­ния не перед тобой отвечу — перед богом! — И ушел, захлопнув пе­ред носом Вассиана дверь.

Марфа тоже всю ночь не давала сыну спать — все укоряла его в бездействии, просила дать ей войско.

Даже на улице показаться было непросто, горожане кричали вслед князю: «За сколь нас царю татарскому продал?»

Пришлось уехать в Красное сельцо, где князь с болью в душе думал: «Господи, почему они все крови жаждут, почему разуму не внемлют? Не мною страх движет, а ими. Это они в ужасе роп­щут, а я в рассуждениях своих спокоен».

А время шло. В ордынском стане стало совсем худо: жрать во­инам нечего, одежонка на них летняя, да и та поизносилась, а на дворе осень, дожди с холодными ветрами. Небывалое дело: в ор­де, где даже недовольный вздох карался смертью, начался ропот.

Хан мечется в своем шатре — выхода ищет. А выход один: снова попробовать переправу, вырваться на русские просторы. Там бу­дет и еда, и одежда, и успокоение. И уж совет был у хана, и время переправы назначено, вдруг — гонец из Сарай-Берке.

Упал вестник перед ханом на колени, прокричал:

— Беда, великий и блистательный! Воины, оставленные в Са­рае, перебиты, город разграблен айдамахами с Дона.

Хан велел оторвать от войска полтумена всадников. Приказано им было разбойников переловить, добро вернуть, охранять город до возвращения хана. Скакать на выручку без передышки.

В тот же день пятитысячная лавина вырвалась на простор и помчалась спасать Сарай-Берке...

...Иван Васильевич все еще жил в Красном сельце. Все дума­ли, что великий князь затаился в страхе, о том, что творится в вой­ске и в Москве, не знает, забился, словно заяц, в нору и дрожит перед врагом. И шло по Москве роптание.

На самом деле государь знал все, страха перед ордынцами не испытывал, а уехал в глухое село для того, чтобы никто не мешал ему исполнять задуманное. Под его рукой все время находился воевода князь Холмский с сотней вершников, он слал людей и в Москву, и на Угру-реку, и в Серпухов, и в Тарусу, и в Коломну. Они приносили вести о том, что творится в войске, в тыловых го­родах, в запасных полках. В Крым, к молодому послу, была от­правлена грамота. Иван просил хана Менгли-Гирея послать сво­его сына Нордуалата в Донскую степь, там разыскать воеводу Ва­силия Ноздреватого и вместе с ним добить хана Ахмата, если он ринется от Угры к себе домой. Видно, в донесении князю о делах Василька Сокола кто-то что-то напутал, и он имя Сокола совме­стил с прозвищем Микени Ноздреватого. Оба они считались ата­манами, и, верно, их признали за одного человека. Но Андрейка, посол, все понял как надо и хану эту просьбу не довел. Парень раздумал хитро: Нордуалат ватаге только помешает, а если потом великий князь спросит, то можно будет сказать, что хана в это время в Бахчисарае не было.

В одну из ночей в Красное сельцо возвратился Холмский. Де­ло было спешное, и он пошел прямо в опочивальню князя. Ивана Васильевича там не было, и воевода стал его ждать. В опочиваль­не пахло березовыми дровами: великий князь любил, чтобы на ночь хорошо топили, а иных дров, кроме березовых, он не призна­вал. И еще любил сосновый дух, любил, чтобы в его палатах, гридне и трапезной стены были из сосновых бревен и чтобы по за­тесам сочилась смола.

Широкая деревянная кровать в опочивальне чтоб непременно еловая, а столешницы из пихтовых досок. Скатертей Иван не дер­жал, перед едой слуги скоблили эти доски косарем добела. Летом

над кроватью вешали пестрядевый полог, в мелкую клетку, не теп­ла ради, а для защиты от мух и комаров. Местность за рекой по правому берегу была болотистая, и комарья было великое множе­ство. Хмельного у себя держал мало, пил редко — по праздникам. В обычное время любил ржаной крепкий квас, такой, чтоб от резкости перехватывало дыхание. После обеда пил корчажное пи­во сладкое, да такое, чтоб над ковшом был пенный хололок. Вы­пив такого пива, князь с наслаждением убирал пальцем с усов пе­ну, стряхивал ее на пол.

Князь возвратился усталый. Вошел в опочивальню, сбросил с головы соболью шапку, скинул с плеч бобровую шубу, расстегнул пояс. Спросил:

—     Сына моего неразумного привез?

—     Не привез, государь. Силу употребить я не посмел, а на мои добрые увещевания он ответил словами: «Лучше-де я здесь погибну, а к отцу не пойду. Я — воин и с рубежа земли не тро­нусь».

—     Грамоту мою приказную отдал?

—     Он ее не исполнил. Мало того, устерег ордынскую перепра­ву и налетел на татар, более пятисот ратников положил в той стычке без пользы.

—     Ну а ты-то, князь, зачем был послан?! Тебе, я чаю, хорошо ведомо, что сейчас ордынцев воевать рано — зря людей губить. Пошто ты не схватил сего спесивого щенка и от рати пошто не оторвал? Силы не хватило?

—     Я, государь мой, уж сед, и ты прости меня, жизнью научен. Меж вами давно вражда идет, и кто в этой борьбе пересилит, мне неведомо. Быть может, он — сын твой.

—     Вот как?! Уж не его ли сторону взять хочешь?!

—     Ты на меня глазами не сверкай, Иван Васильевич, но ему теперь терять нечего. Наследия твоего он лишен, теперь у него одна надежда на силу да на недругов твоих.

—     Неужто он ордынцев на подмогу звать будет?

—     Окромя татар, у тебя недругов немало. На вот, прочти...

—     Что это?

—     Послание Вассианово. И заметь при этом: послание тебе, ты его еще не получил, а оно, размноженное монахами, в полках чи­тается, в Москве о нем все знают. А тут тебя в прямой измене уп­рекают. И не дай бог, Ахмат нас одолеет, тебя твой сыночек с попами к кобыльему хвосту привяжут, а мне голову снесут и род Холмских весь повыведут. Чти,— князь протянул Ивану свиток.

—     Не хочу. Сам прочти.

Холмский пододвинул свечу, развернул свиток:

—     «Благоверному и христолюбивому, благородному и богом венчанному,— начал читать Холмский,— преславному государю

великому князю Ивану Васильевичу всея Руси богомолец твой, ар­хиепископ Вассиан Ростовский, благословляю и челом бью. Ныне слышим, что бусурманин Ахмат христианство губит, а ты перед ним смиряешься, молишь о мире, а он гневом дышит, твоего моле­ния не слушает, хочет до конца разорить христианство. Дошел до нас слух, что прежние твои развратники не перестают шептать те­бе в ухо льстивые слова и советуют предать на расхищение вол­кам словесное стадо христовых овец. Какой пророк, какой апо­стол научил тебя повиноваться этому богостыдному, оскверненно­му, самозванному царю? Не уподобайся окаянному Ироду...»

—     Ироду? Вот до чего дошло. Хватит, боле не читай. Лучше скажи — ты на берегу Угры был? Что про Ахмата слышно?

—     Был. От хана лазутчика слушал. И будто хвастает Ахмат и говорит: «Даст аллах зиму на вас: когда все реки станут, то много дорог будет на Русь, и никто не сможет остановить меня».

—     Скоро ли на Угре лед будет, по-твоему?

—     По утрам, государь, прибрежные воды схватывает ледком, но днями солнечно, и лед тот тает. Брат твой, Андрей Меньшой, спрашивал, как быть, когда лед будет крепок. Сын твой рвется на переправы...

—     Завтра же шли гонца с моим приказом: как только появит­ся тонкий лед, отвести рати на Кременец, а полки, что под рукой сына моего, еще дале — на Боровск.

—     Тут и я замыслов твоих, государь, не понимаю. От Боров­ска до Москвы рукой подать...

—     Скажи, князь, от Угры до Кременца много ли сел?

—     Леса там дремучие. Деревенек, почитай, совсем нет.

—     Слышал я, что воины Ахматовы сей день постолы в казанах варят и жрать им нечего. А в лесах, когда снег выпадет, он не токмо себе, а и лошадям своим корму не найдет.

—     А ежели Казимир ему кормов подбросит, подмогу пошлет? Не зря хан прямо на нас не пошел, а к левому рубежу жмется. Литва там рядом...

—     Казимир с крымским ханом воюет. Ему не до Ахмата.

—     А ежели Ахмат в тех лесах не растворится и пойдет прямо?' Кременец, тем паче Боровск нам не удержать.

—     Добро было бы, коли пошел он на Боровск. Но хан не пой­дет. У него уже на седни хвост к берегу Угры примерз...

...Хан каждую ночь засыпает в своем шатре под заунывные песни волчьих стай. По утрам выскакивает на волю, ждет замо­розков. Но мечет по берегу студеный ветер вороха опавших ли­стьев, а мороза все нет и нет. Иногда прихватит за ночь землю ледком, а днем либо солнце, либо дождь, и все снова тает.

Вчера на рассвете вполз в шатер воин, распластался перед кош­мой, на которой спал хан.

Ахмат сердито тряхнул головой, сбрасывая остатки сна, ска­зал хрипло:

—     Встань, говори.

Ордынец сорвал с головы войлочную шляпу, запахнул мокрый, драный стеганый халат и, дрожа всем телом не то от страха, не го от холода, произнес:

—     Худые вести привез.я, могучий. Всадники Туралыка до сто­лицы не достигли и все рассеяны у Семи холмов. Сам Туралык по­пал в плен к урусситам.

—     Откуда там урусситы?

—     Не знаю, великий. Нас осталось не более сотни, юнагас Хонтуй отошел к Донцу, а меня послал к тебе. Он ждет твоих по­велений.

—     Иди обсушись. Повелеваю прикусить язык и молчать. Узна­ют об этом — язык вырву.

В другое время после такой вести хан излил бы зло на гонце, принесшем дурную весть, приказал бы отрубить ему голову. От такой обиды он откусил бы кончики своих усов, изгрыз бы губы до крови. Позвал бы слуг и бил бы их нагайкой, срывая гнев. А сейчас хан промолчал, укрыл голову подушкой, только застонал устало. Для гнева не было сил, да и не время буйствовать — надо спокойно самому, без советников, обдумать, что делать дальше. Если бы это был простой набег... Раньше, бывало, придет в войне удача —слава аллаху, возвращается хан с добычей. Если набег неудачен, тоже невелика беда: отлежится хан в своей столице — и снова в дорогу. Теперь совсем другое дело. Сейчас этот поход ре­шает: быть Орде или не быть. Домой теперь дороги нет, в Сарай вести войско нельзя Стоит только двинуться с места—русские сразу в спину ударят и будут бить до самой Рязани. Там айдамахи какие-то появились. Если они за один день пять тысяч лучших бой­цов разметали, значит, у них сила. Хоть и обессилели ханские сот­ни, но всей ордой разбойников придавить можно, до Сарая до­браться можно. Но столица пуста, не успеешь там кибитки поста­вить, как Менгли-Гирей пожалует. Ахмат знает: за спиной крымского хана султан Баязет. Они его не помилуют.

Остается одно — Москва. Надо строптивому Ивану все прос­тить, пожаловать его, выпросить хоть какую-нибудь дань — тогда можно спокойно и не спеша в родные степи идти. Гордость свою до поры до времени спрятать.

И, не советуясь с сераскирами, хан велел послать гонца в Мо­скву.

Гонцу было сказано так:

— Передай князю Ивану, что я его жалую. Но пусть он сам придет бить челом, как делали предки его.

Гонец ускакал. Идет неделя, вторая, третья. Князь все не едет.

Снова хан давай собирать совет. А на совете даже настырный Ка- ра-Кучук против переправы. Надо ждать зимы,— сказал он,— ли­бо склонить князя на мир». Послал хан гонца в Боровск, где в это время стоял князь.

—      Если сам не хочешь ко мне идти, сына или брата пошли.

Иван обещал послать сына. Еще прошла неделя. Нет ни сына

княжеского, ни брата. А время идет. Хан шлет еще гонца.

—      Если сына и брата не хочешь слать, то пришли Никифора Басенка. А то даст бог зиму — все реки станут, тогда много дорог будет на Русь.

Хану теперь не до гордости, пусть русские посылают просто ратника — лишь бы мир выговорить. А Иван думает: «Теперь не я к тебе, а ты ко мне гонцов шлешь. До зимы же ты не токмо лоша­дей, но поеголы свои сыромятные сожрешь».

В первых числах ноября выпал снег. Мокрый, но обильный. В реке Угре снежная каша — льду еще не жди.

А в стане ордынском разгулялась простудная хворь. Мрут ор­дынцы тучами — хоронить не успевают. Ахмат ждет ледостава, а на дворе слякоть. Совсем плохо хану: он тоже простудился, все те­ло в жару, ломит кости, в голове боль.

Десятого ноября, наконец, ударил страшный мороз. А по моро­зу прискакал из Сарая всадник с вестью: Крымская орда вырва­лась на просторы Дикого поля и идет к столице хана. Ахмат вы­слушал весть лежа и ничего не сказал. Ночью позвал Кара-Кучука и, задыхаясь, выкрикнул всего одно слово:

—      Домой!

В один день свилась орда, собралась и ринулась через литов­ские и польские земли в свои пределы. Ахмат, когда его выносили хворого в повозку, сказал Кара-Кучуку:

—      Главным подстрекателем этого несчастного похода был круль Хазиэмир. Это он погубил поход, оставив нас без помощи. Теперь для меня врага хуже, чем он,— нет.