—     Я еще менее отца Иохима о пророках наслышен. Ты уж сам говори, кого.

—     Тебя! Да, да. И кажинную заутреню ватажники молили бога о возвращении к ним воина-освободителя Василия Победо­носца.

—     Зачем это? — серьезно спросил Василько.

—   Человек верой силен,— сказал дед Славко,— а тебе они и ранее, как святому, верили, и на вере этой ватага держалась, и нам ли эту веру было терять в годину шатаний и раздоров? Может, без веры в твое возвращение да без святыни той разбрелись бы лю­дишки, кто куда, и снова бы влачили ярмо по иным разным ме­стам. А сейчас мы, как и при тебе,— вольны.

—   А ежели я вас на войну позову?

—   Это уже было однажды. Разве мало легло другов наших в Кафе? А упрекнул ли кто тебя в этом? Потому как в битву за во­лю ты людей водил. Ежели и сейчас за истинную свободу на войну позовешь — пойдут. Может, не все, но многие. Ибо нашими, с от­цом Иохимом, стараниями они еще больше верят тебе.

—   Ивашке разве не верят?

—   Ивашка совсем другой человек. Он над телесами ватажни­ков власть имеет, а над душами и умами владей ты.

—   Я отару пасти буду. Надоело мне все, устал,— сказал Иваш­ка, не то соглашаясь с гусляром, не то обидевшись.

—   Ладно, Ивашка, говори дальше...

—   Зиму прожили кое-как, голода, правда, не было, к весне стали думать, как дальше хозяйствовать. Овец надумали разво­дить: степь без конца и края, травы сколько хочешь. Землю пахать начали, хлеб посеяли. Все вроде бы пошло хорошо. В начале ле­та прибежал до Дону Ионаша и рассказал, что туркове взяли Кафу... и про тебя рассказал, будто видел в Стамбуле, в цепях. И еще сказал, что султан про наши корабли разнюхал и пошлет за ними войско. А нам это, сам понимаешь, совсем не к чему. И решили мы те корабли разобрать, все одно пришла пора жильем обзаводить­ся, не в норах же все время жить, а лесу тут на сто верст в окру­ге ни палки. Рощи рушить не хотелось — дозор и то поставить не­где будет. А дед с Ешкой давай этому воспротивляться. Дескать, святыню рушить не дадим. Ватажники, вестимо, за них.

—     Ты посмотри,— сказал атаману дед Славко,— паруса свя­щенные на портки перешили. Это ли не кощунство...

—     Не перебивай, старик, а то брошу говорить... Грек Ионаша масло в огонь подлил: сказал, что Агнесса святая не из православ­ных и молиться ей грех. Тут уж совсем разброд пошел. Микеня со своими казаками от нас отвалился — теперь его стоянка на пол- согни верст пониже.

—     Была у собаки хата,— заметил Ешка.— Разбойничает твой Микеня, караваны грабит.

—     Ладно, пусть грабит. Я тут ни при чем.

—     Как это ни при чем? Ты отпустил. Снесть бы ему голову, другим бы не повадно было.

—     На вторую зиму Ахматовы ордынцы зачастили. То один набег, то другой. Меньше хозяиновали, чем воевали. А людишек

к нам прибывает все больше и больше. Набежали всякие прохво- сты. Держать их в послушании все трудней и трудней. Да надо ли держать и доколе держать? Вот голова от мыслей сих разламы­вается. Потому отдам я тебе атаманство не только с радостью, но и с покорным прошением. Буду при тебе, кем хочешь, только осло- бони от атаманства. Еще раз говорю: устал я.

—     Загадал ты мне, Иваша, немалую загадку,—сказал Василь­ко,— и пока я на людей да на жизнь вашу не погляжу, разгады­вать не стану. Недаром на Руси говорят: утро вечера мудренее.

Когда Ешка и дед Славко ушли к себе, Василько спросил хозяина:

—     Я вижу, мешали они тебе?

—     И тебе будут мешать.

—     Это как же? Растолкуй.

—     А вот так. Ты, я чаю, не просто так с турецкими гребцами приехал?

—     Не просто.

—     Они думают, что ты ради воли с турками хитришь. А как увидят, что султанову сторону гнуть будешь — из пророка в вели­кого грешника превратят — и делу конец. Так что ты с ними луч­ше в открытую...

—     А я разве по-иному делал когда-нибудь?

Укладываясь спать, Василько спросил:

.— А баб в ватагу берете?

—     Берем. Почин твой был. С Полихи.

—     Ты ее... женой?

—     Служанка. Я с другой венчан. Может, жива...

—     А моя жива, как ты думаешь?

—     Бог ее знает.

Утром, чуть свет, Василько вышел на стан, расспросил, где лав­ка Ионаши, и пошел туда. Понял, что Ионаша оба раза в ватагу приходил не по своей воле. И его он по темечку тюкнул не просто. «Схвачу мерзавца и вытащу на круг. Осудим и с камнем в во­ду»,—думал атаман, подходя к дощатой лачуге.

Рывком отворив дверь, Василько ворвался в лачугу. Она была пуста. Сквозняком через открытую дверь сдуло сухую траву с ле­жанки, на полках загремела пустая посуда. «Сбежал, мерзост- ник»,— произнес сквозь зубы атаман, захлопнув дверь.

Целый день ходил он по стану, побывал в кошарах и на хлеб­ных полях, говорил с людьми и все больше и больше понимал уста­лость Ивашки. Вспомнив мечту его о вольном городе в степи, ата­ман понял, как тяжело было Ивашке окончательно похоронить ее здесь. А о том, что мечту эту он похоронил, было видно по всему. Отары, пашни, кузницы, швальни имели и держали те ватажники,

которые прибыли с Ивашкой на корабле. Разобрали корабли. До­ски, брусья, гвозди, паруса и снасти поделил-и они между собой,, оставив на майдане только мачту да изображение лика святой Агнессы. Поэтому устроили себе кое-какие жилища и были кое- какие достатки. А вся голытьба, прибившаяся к ватаге позднее, оказалась у старых хоеяев в работниках, жила по лачугам, в но­рах, а то и просто, в бочках. О каком вольном, равноправном житье речь, если тот же ватажник, недавно сам бывший в цепях, рад заковать теперь в »такие же цепи другого? Сам был нещадно бит, а сейчас готов сунуть кулаком в рыло работнику своему по любому поводу. Если у Норного камця люди были равны, то те­перь разделились на бедных и богатых, и если ватажники в Кафе поднялись на богатеев, то теперь у них самих бедняки устраивают волнения и беспорядки. Вот тебе и вольный город!

...А вечером, позвав к Ивашке деда Славко, атаман начал раз­говор:

—     Вольный город, о коем мы вместе мечтал следует забыть. Не здесь этот город возводить надо и не так. Нам такая затея не по зубам.

—     А кому по зубам? — спросил Ивашка мрачно.

—     Всему русскому люду надо за волю битйся. Вся Русь*у ор­дынцев под пятой, а мы только о себе думаем.

—     К чему этот разговор — не пойму?

—                                                                                                          А к тому, чтр недалеко то время, когда    Москва плечи                                                                                    рас­

правит и хана Ахмата с себя стряхнет. Вот нам бы Москве помочь, тогда — может быть...

—     Если у великкнязя силы на ордынцев есть, он и сам спра­вится без нас, а уж если одолеет его хан — мы, голытьба, ему не спасители.

—     Не скажи, Иваша. Теперь я около турков потерся, многого наслушался и кое-что знаю. Ихний султан хитрый, стерва, а со­ветники его еще хитрее, и я знаю, что они* надумали. Они хотят хана Ахмата с Иваном, князем Московским, столкнуть — пусть-де подерутся. Ныне княжество Московское силой великой наливает­ся, оно скорее всего Орду развеет...

—     Ну и слава богу,— гусляр перекрестился.

—                                                                                                          Не больно и слава, много сил придется    Москве на                                                                                  ордын­

цев положить, ослабнет Москва, и тогда туркове тут как тут.

—     Мы-то тут причем? — Ивашка до сих пор сидел угрюмый, а сейчас у него вдруг появился к разговору какой-то интерес.

—     А при том, что султан меня сюда для этого и послал. Что­бы я всю вольницу степную собрал, да когда Ахмат на Москву уй­дет, все бы его улусы растрепал и пограбил.

—     Ну, а дальше что султан для нас придумал?

—     Вы, говорит, люди простые, бедные, вы, говорит, татар не­навидите, а князей да бояр ненавидите еще больше. И мы, гово­рит, пустим вас на Москву первыми. Сброю вам дадим, все да­дим— князей да бояр бейте, сами на их место вставайте и нам служите. Мы, говорит, дань с вас брать не будем, только, говорит, братьев наших не трогайте—каванского хана, ногайского и протчих.

—      Врет, баранье сало!

—      Вестимо, что врет. Но я согласился. Для того, чтобы к вам приехать, чтобы все это обдумать, обсудить. Вот теперь давайте думать...

—      Отца Ефима бы позвать,— сказал Славко.

—      Ни в коем разе. Разговор, сами понимаете, тайный, никто, окромя нас троих, знать не должон. А поп ваш — человек приш­лый, и кем послан, мы не знаем. Вот Ионашу взять: вроде с пер­вых ден наш ватажник, а на деле сперва ханский соглядатай, те­перь султанский. Да и меня все тот же Ионаша в туретчину за­продал.

—      Да неужто?! — Ивашка аж привстал.— Ему голову обор­вать надо! И каков хитрец! Первым твоим защитником тут был...

—      Убег, мерзавец. Но не о нем речь. Как дальше с ватагой быть?

—      Ты больше нашего знаешь— ты и говори.

—      Я так мыслю: на нас с колом — мы с дрекольем, на нас хитростью и подлостью—мы и того тошней. Неужто султана не обманем, а?

—      Ну говори, говори.

- — Ватагу мы ему соберем — пусть дает нам оружие, деньги. Хана Ахмата побьем и пограбим, а то закисли вы тут со своими овечками...

—      Потом што? — нетерпеливо молвил Ивашка.

—      Потом будет самое главное: Москве помогать.

Ивашка долго молчал, морщил лоб, скреб бороду.

—      Ну, даст бог, Москве мы поможем,— заговорил он,— турок отгоним, а сами куда? Вот мне куда податься? Снова к хромому дьяволу, моему князю старому? Может, мне эта Москва-то и не к чему?

—      Да ты русский человек али нет?

—      Ты, дед, молчи. Теперь твое дело у хана ли, у пана ли — все одно в гусли играть. А я сам ищо в силе, да и Андрюшка во» растет. Его тоже князю в прибыток?! Вестимо, я русский, вестимо, свое Подмосковье и сплю и вижу, истосковался весь. Но я хочу, чтобы мы все: и ты, атаман, и ты, дед, и все наши други-ватажни- ки — кровь проливали не зря.

—      Думал я и об этом,— сказал Сокол.— Было время, когда по Дону плыл. Бери-ка ты, дед, снова посох, проси у Ивашки в паводыри Андрейку да пробивайся-ка на Москву. Расскажи князю Ивану нашу задумку и выговори нам спокойную посадскую жизнь.

—     Я тя, Вася, понимаю, окромя меня идти некому, только си­лы мои теперь не те,— промолвил дед, но в голосе его Василько заметил радость,— не дойду, того и гляди.

—     Может, Андрейку послать одного? Возрос парень, смышлен.

—     Нет, нет. Я тоже пойду. Андрюшку хромать научу—два убо­гих, кому мы нужны? Может, хоть кости свои на родной земле схороню.

—     До истока Дона вас проводим. От истока до реки Прони пешком. А по Проне до Оки. Там лодку купите — денег дадим. Как, Иваша, ты мыслишь?

—     А турки, что скажут, когда узнают, что дед куда-то ушел?— спросил Ивашка, видимо согласившись с планом атамана.

—     Об этом ты подумай. Тебе поганых околпачивать не впер­вой. Помнишь, как Джаны-бека обманул?

—- Пойду, позову Андрюшку,— сказал Ивашка и поднялся.— Уж если мне не доведется, может, сын на родные места поглядит.

* * *

Становище ждало круга. Появился атаман — стало быть, жди перемен. Слухами полны все лачуги, землянки, норы.

Первыми подняли тревогу питуки: куда-то исчез Ионаша и хмельное покупать негде. Потом узнали — корчмарь, оказывается, засадил когда-то атамана в цепи и потому удрал. Через день еще новость: вместо него корчмарем будет Андрейка Булаев. При большом стечении народа молодого купца с гусляром проводили в Кафу за товаром.

Спустя день прошел слух: Василько замыслил большой поход на Орду и думает скликать всех ватажников, раскиданных по До­ну, и даже будет звать Микеню с ватагой. Наконец, круг собрали, и все слухи подтвердились. Атаман Сокол сказал на круге, что ва­тажникам в соседстве с ордынцами не житье, да они и сами это понимали, поэтому зовет Сокол в поход на Ахмата с тем, чтобы его из степей выгнать. Ватаге будет помогать турецкий султан, который с ватажниками хочет жить в дружбе.

Зов в поход, как и прежде, начинается со слов «Вольному________

воля». Споров на кругу было мало, ибо отец Иохим этот зов благо­словил как дело богоугодное и христианское. Несогласных было еще меньше — сказано было на кругу, что отнимать у неверных наворованное не грешно. А сие означало: можно грабить.

Плохо верилось в одно — в турецкую помощь. С чего бы, дума­ли ватажники, султан встанет супротив своих же бусурманов. Но на третий день после круга пристали к становищу три большие фе­люги с оружием, и привез это оружие сам паша Авилляр. Пробыл он у них всего сутки, пообещал ватажникам денег и куда-то уехал с атаманом. Ивашка Булаев рассказал казакам, что уехали они разведать местность. А через неделю стало известно: лодку, на которой выехали в Кафу дед Славко и Андрейка, нашли на берегу ниже стана в верстах двенадцати, перевернутой и разграбленной. Андрюшку и старца злодеи, видно, утопили. Ивашка послал много людей на розыски, но те вернулись ни с чем. Пало подозрение на молодцов из шайки Микени: лодку нашли недалеко от его ста­на. Сам Микеня не отпирался. Только сказал:

— Может быть, и наша оплошка вышла. Упредить надо бы.

Ивашка страшно бранился. Ходил не в себе.

ПОСОЛ СУЛТАНА

Нынче в Бахчисарае тревожно.

Теперь хан Менгли-Гирей в Крыму не хозяин. Теперь в Кафе живет наместник султана, молодой сын Баязета — Мухаммед. Что он скажет, то и хан должен делать. А попробуй, не согласись — сразу пришлют из Стамбула шелковый шнурок. Это означает: кровь хана священна, ее проливать нельзя, вот тебе шнурок — удавись сам и уступи место другому хану, более послушному. За то, что хан царю Московскому шерть дал и до сих пор дружбу эту держит, тоже султан может огневаться.