– Ты любил кого-нибудь? – спросила она меня.

– Да, – соврал я ей.

– Я имею в виду – трахался раньше?

– Нет, – опять я соврал.

На самом деле трахаться – да, было дело, но зачем девушке это знать? Влюбляться не довелось, Господь миловал.

Натали привела меня в соседний дом (через один), где присмотрела уютную и отлично сохранившуюся квартирку. Для того, оказывается, она и выходила «погулять» – обследовала прилежащие к телестудии строения, чтобы заранее подобрать нам гнездышко. Убрать пыль, правда, не подумала, хотя бы в спальне. Или перестелить постель. Что вы хотите, хаотический человек. Дохлую крысу не заметила!

Ну, это чепуха, это я быстренько сделал сам. Ведро воды притащил с собой, крысу выкинул. Ее же главным и единственным делом было все за меня решить. А я не против.

Решить-то она решила, но почему-то сильно волновалась, больше даже, чем я, хотя, казалось бы, кто из нас старше и опытнее? Потом я понял, в чем дело, но сначала на нее напала «болтушка». Как в старом русском анекдоте: «А поговорить?» Включила планшет и принялась с гордостью показывать фотки своей комнаты, той, что в столице, в доме Носорога. У нее там был абсолютный бардак! Все вещи на полу, вся одежда на кровати. Прямо поверх одежды, видимо, она и спала. Белье кругом валялось – ей по фиг. Шкафы стояли пустые и с открытыми дверцами, при этом, если не врала, она всегда знала, где что в комнате лежит. Что ж, таков был ее стиль жизни. Важная особенность: она не разрешала прибираться в своих апартаментах. Вообще, по ее словам, в комнату нельзя было заходить никому, даже отцу, не говоря уж о мачехе. Друзьям – можно…

Натали тянула время. Трусила, безбашенная оторва. Принялась САМА рассказывать, какая она бесцеремонная сука, как по-гадски ведет себя с любящим ее предком. Вот, скажем, у папы какое-то бандитское совещание, сидят разные отморозки, головорезы и уголовники, как вдруг вваливается десятилетняя пигалица и во все горло спрашивает: «Ну что, долго ты еще будешь ковыряться? Я уже пришла, а ты чего?» Пришла она (вернее, ее привезли) из закрытой частной школы, а папа сегодня обещал показать ей новую лошадь, вот и требует она, не обращая внимания на собравшихся важных дядек: «Подбирай свое барахло, бумажки, флешки, мне надо на конюшню…» Были и похлеще выходки – ей все прощалось…

Короче, я – мужчина, мне и брать на себя ответственность. Она не возражала, когда я ее поцеловал, только замерла вся, словно птичка в руках. Целовались мы долго и молча, как в кино, а когда я повалил ее на кровать, она не сопротивлялась. Стаскивать с нее дурацкую майку с футболкой не пришлось, при первой же моей попытке она приказала:

– Отвернись, я сама.

Что дальше? Обойдусь без смачных подробностей, чтобы не оскорблять ни мою девушку, ни всех тех, кому отвратительно инфантильное бесстыдство.

Единственное, что скажу: когда она закричала от боли, перепугав и ошарашив меня, мы прервались. У нее пошла кровь. И стало ясно, из-за чего она так мандражила и боялась. Я, оказывается, был у Натки первым, вот и все подробности. Пока я менял простыню, она оклемалась, рывком притянула меня к себе…

А потом мы лежали, закутавшись в чужое, странно пахнущее одеяло. Она признавалась, что какой бы по жизни ни была гадюкой, детей она любит и непременно хочет своих, а я сколько угодно могу над этим прикалываться, ей параллельно. Потому-то она так обрадовалась, подслушав наш с Эйнштейном разговор про детей аномалов – это когда мы ходили за «мылом», – про то, что у меня с ней обязательно получится нормальный ребенок-аномал. Ты парень жесткий, шептала она, ты круче меня, это факт, я от тебя ничего не требую, ты свободен, как «жгучий пух», просто я хочу, чтоб хотя бы иногда, когда сам захочешь, ты был со мной… Опять у нее открылся словесный кран, который я заткнул поцелуем. А потом я сказал ей, что хочу мальчика, потому что все девчонки дуры – такие же дуры, как она. И когда я снова был готов и свеж, а она начала распаляться – уже по-настоящему, без страха, совсем не как в первый раз, – я возьми да ляпни, что люблю ее…

Эти счастливые пару часов мне тоже забыть не удастся, как бы оно в жизни не повернулось.

Жаль, поспать была не судьба. Взметнулись в небо сигнальные ракеты, разбив наш хрустальный шалаш вдребезги.

Началась война.

Ракеты взлетели с трех сторон почти одновременно, мы видели их в окна. На улице загомонили.

– Не дали такой сон досмотреть… – сказала Натка и припала в последний раз к моим губам. – Отвернись, я оденусь. Не подсматривай!

– Очень было надо, – возмутился я.

– А ты знаешь, что у тебя девять прыщиков на заднице?

Когда успела сосчитать, студень в глотку? Пока я соображал, чем крыть, она добавила:

– На моей – ровно семь. Магическое число.

* * *

Костер перед входом был затушен, двери распахнуты. Сборы проходили по-военному четко, без суеты и детских слез. Здесь собрались люди бывалые, пуганые, стреляные, включая тех, кому всего пять-шесть лет от роду. Да и сборов был минимум, все собрали и приготовили накануне вечером.

Вернулись разведчики, сообщили, что загонщики движутся тремя отрядами: блокируют Чумные и Слепые кварталы, обходя нас по флангам, и, само собой, прутся по центру – прямиком от южного КПП.

Они таки выступили ночью, не испугались. Успели подготовиться вопреки заверениям Носорога.

– Предлагаю уходить через детскую площадку и Приют, – сказал мой отец. – Я знаю места, бывал там. Жив, как видите. Берусь провести.

Все присутствующие на него вылупились. Более опасное место в Зоне трудно вообразить, разве что сталелитейный завод вызывал не меньшую дрожь, но там – свои легенды и страхи. Приют был обложен такими ловушками, какие больше нигде не встречались. Этакая маленькая Зона внутри большой, китайская шкатулка. Ходила шутка: если хочешь рассмешить сталкера, расскажи, как ты ходил на Приют… Сейчас никто не смеялся. Носорог отрезал:

– Пойдем так, как вчера планировали.

– А если среди нас есть предатель, передавший жабам наши планы? – спросил я.

– Передавший каким образом? – не понял мафиози.

– Да по рации или по мобильнику. Во время «пятна стабильности», когда связь работает. Кто у нас лучше всех знает о «пятнах стабильности»?

Я испытующе посмотрел на Эйнштейна. Он мне подмигнул.

Какой-то боец из свиты Носорога фыркнул:

– Мальчик, нет в Зоне никакой стабильности. Зачем лохматишь бабушку?

Я врезал уроду. Хотя знал ведь, что это выражение означает всего лишь соврать и не больше того. Отвесил плюху на автомате – сначала сделал, потом сообразил. При упоминании бабушки (бабуля моя, бабулечка…) что-то взорвалось в моей голове, не смог сдержаться, такое было напряжение. Парень мне ответил, и сцепились мы, покатившись по полу… Нас растащили.

Жаль, что все эти споры и ссоры, вся эта нервная кутерьма, выстрелили вхолостую. Враги успели, а вот мы – нет.

Сюрприз, который они заготовили, наши стратеги, возможно, учитывали где-то на периферии своих разборов, но всерьез не принимали. Главный удар был нанесен совсем с другого направления, а три отряда, шумно и медленно идущие от южного КПП, оказались отвлекающим маневром. Короче, прибыли они по воде.

Практически моментально. Вожди наши еще только прикидывали, какой у нас запас времени, как вдруг выяснилось, что никакого, – вот он, десант, выгружается на набережную Нижней. По реке и вправду очень быстро, если совсем не дорожить своей жизнью. Спецназ воспользовался «продвинутыми» катерами, оснащенными специально для Зоны, с «антистаканными» днищами и другими технологическими изысками. Гнали к нам на полной скорости, невероятно рискуя, из-за чего половина лодок, как позже выяснилось, накрылась. Прямо высадка союзных войск в Нормандии.

Часть отряда встала на прикол возле нас, в районе телестудии, а вторая половина прошла дальше и выгрузилась на пересечении с железной дорогой, отсекая запланированный Носорогом путь отхода. Отступать мы собирались как раз через «железку», а потом через Старый город с его знаменитой ратушной площадью. Окружение завершилось. Пришлось снова закрывать двери.

Расхватали бронежилеты. Мы с Горгоной пижонить не стали, тоже надели. У Носорога было несколько снайперов, они побежали на крышу, остальные стрелки заняли места возле окон. Женщин с детьми отослали в глубь здания.

А эти герои с воды сразу двинулись на штурм, пока твари, то есть мы, не очухались. Их прожектора, использующие генераторы лодок, воткнули жгучие лучи в бока нашего убежища. Стало ярко, как днем…

Атакующий отряд четко разделился на две неравные группы. Большая часть – обычные военные сталкеры в стандартной экипировке. А вот вторые… На этих были не просто бронежилеты, а защитные костюмы полной комплектации класса «букет» – с защитой торса, конечностей и суставов. Доспехи XXI века. Очевидно, они и представляли достославное Лэнгли, это об их участии в операции упоминал Носорог.

Пардон, официально Лэнгли, разумеется, ни при чем. Государство, как всегда в таких случаях, курило в сторонке, а господа получали жалованье в легальной ЧВК – частной военной компании.

Они были в касках-шлемах, предохраняющих не только от пуль, но и от суггесторов. Все поголовно – как местные вояки, так и пришлые. Из суггесторов, правда, у нас в строю был всего один боец, вернее, одна, хоть и звали ее Горгоной. Но герои все равно боялись.

Так вот, штурмовать нас готовились именно вторые – «старшие товарищи», элита. Очевидно, собирались устроить мастер-класс. Перебежали от реки к бульвару: кто-то залег, кто-то спрятался за деревьями. Было их ровно тринадцать. Надо же, не суеверные. Значит, не сталкеры. А судя по их решимости, противника они недооценивали. Все-таки количество пижонов среди вояк зашкаливает, настоящая эпидемия…

Я отлично видел начинку их суперкостюмов. Связь у янки была двух видов: ультразвуковая и микроволновая (оборудованы, сволочи, по максимуму), и в данный момент они использовали только ультразвук, поскольку все находились в прямой видимости, на открытом месте. Нас с Горгоной такой расклад не устраивал, нам нужно было добраться до их ушей.

– Сейчас пойдут, – констатировал кто-то из сталкеров.

Это да, считаные минуты оставались до штурма. Основная часть отряда, хоронясь, обходила здание телестудии с боков, пока никто из нас не ушел задами. Наши пока не стреляли, как и те, но тишина было обманчивой.

На таком расстоянии воздействовать на аппаратуру я не мог, только считывать сигналы и токи. Я позвал восьмилетнего Ушана, сильного «ультразвуковика», и попросил его «покричать», чтобы сделать гостям связь невозможной. Его сигнал легко забивал слабенькие передатчики спецназовцев, дальность действия которых не более 100 ярдов.

У нападающих случилась заминка: дружно повыключав свои устройства, они активно переговаривались знаками.

– Никому не стрелять! – крикнула Горгона.

Бойцы Носорога вопросительно посмотрели на командира, и тот показал: подчиняйтесь ей.

Спецназовцы, делать нечего, задействовали МВ-коммуникаторы, и тут выяснилось, что связь у них цифровая, кодированная, сигнал шифруется. Это была проблема, этого я не ожидал. Стандартные рации, которыми запасся Носорог, оказались бесполезны.

Время буквально шло на секунды.

Я потребовал, и ко мне тут же привели Панду. Не медвежонка, а малолетнего счетчика-аномала, внешне похожего на Головастика. Потому что тоже гидроцефал.

– Соединяй! – поторопил я Горгону.

Она взяла нас обоих за руки, и я вошел в мозг мальчика. Спецназовцы пока еще переговаривались, испытывая аппаратуру, коротко и осторожно. Происходил быстрый обмен сигналами. Надо было успеть. Я передавал мальчику коды, а тот их просчитывал. Для головы с экзафлопсной производительностью, превышающей уровень современных суперкомпов, расшифровка такой фигни – дело нескольких мгновений. Раз, два, три – готово!

Теперь моя очередь действовать. Я напрягся – и… послал свой сигнал. Прошло! Я превратился в передатчик. Связь была. Не сгореть бы, мелькнула мысль, Зона не любит передатчики… У кого-то из гостей как раз по этой части возникли проблемы – мужик срывал с себя плавящуюся гарнитуру.

Между тем – началось. Короткими перебежками спецназ рванул на нас.

– Подпустим ближе! – напомнил я.

И в бой вступила Горгона. Когда штурмующие без единого выстрела оказались практически у стен здания, уже примеривались к окнам, удивляясь, какого хрена все так легко и гладко, она издала свои фирменные щелчки и свист. У меня почему-то жутко засвербило под черепушкой. Понятно почему: я ж открыл ей себя. Мы трое (Горгона, Пэн, Панда) были единой системой из трех блоков. Пропустив ее сигнал через свои уши, я подключил счетчика, который закодировал сигнал, и отправил посылку врагам.

В транс они впасть не могли, кора их мозгов была защищена шлемами, но компрессионное словесное внушение проникло в сознание с заднего хода. У бойцов (как и у меня) мучительно зачесались головы – терпеть ну никак невозможно! – и они дружно поснимали шлемы, впившись себе кто в шевелюру, кто в лысину. («Что вы делаете, кретины?!» – прилетели далекие яростные вопли.) Путь для Горгоны был открыт. И слаженный боевой отряд превратился в стадо.

Двенадцать человек – немало, но Горгона справилась. Дала новую вербальную команду, спрессованную в несколько секунд, и вот элитный спецназ из Лэнгли, в доспехах и при новейшем оружии, расположился по периметру телестудии, охраняя ненавистных мутантов. Гости славного Хармонта заступили на вахту, заодно став нашими заложниками. Почти в полном составе. На берегу осталось только их командование да тот вернувшийся счастливчик, у которого сдохла радиосвязь. Еще несколько человек были на второй линии – эти тоже спаслись. Горгона до них не дотянулась, хоть они и сняли с себя шлемы, не отставая от товарищей.

Важный вопрос: станут ли наши местные вояки лупить по своим коллегам, присланным Большим Соседом?

Не стали. Штурм был закончен, не начавшись.

– Чего они теперь-то ждут? – нервно спросил новый помощник Носорога, заменивший Лопату.

– Ждут «пятно», доложить обстановку и получить инструкции, – сказал Эйнштейн. – «Пятно» совсем короткое, минут десять. Появится на рассвете.

Если он был прав, это означало долгую передышку.

* * *

– Теперь-то отдашь мне Эйнштейна? – спросила она, уверенная в моем ответе. – Лишишь его своей защиты, отзовешь Светляка?

А я уже вовсе не был уверен в том, чему сам вроде бы стал свидетелем. Эмоции в момент сделки с Бодро, которую я счел предательством, меня, конечно, захлестывали, но время прошло, и гнев поулегся. Я же знаю босса много лет! В нем кроется много пороков, но слабость к деньгам не входит в их число. Он игрок, а не вор. Вполне может статься, что виденный нами водевиль – это какая-то комбинация, целей которой я пока не знаю.

– Я ему верю, – сказал я Натке. – Вопреки глазам и ушам. Нет в нем гнили, наоборот, чувствую, что он наш парень. А он тебе зачем в твоем стаде? Нужен личный проводник? Потенциального скота вокруг телестудии – завались и больше.

Она засмеялась – тем потрясающим смехом, от которого у меня мурашки по коже.

– Я пошла в отца. Почему он стал Носорогом? Из-за бычьего упрямства. Если что-то втемяшится в башку, то вынь да положь, пусть хоть небо упадет на землю. Я такая же, Пэн, только еще и ждать умею… На фиг мне твой клоун не нужен! Дарю его тебе на нашу помолвку…

Пока стояла над Зоной тишина, пока не кончились подаренные нам то ли минуты, то ли часы, мы говорили вволю, спрятавшись от всех в редакции детских программ среди висящих по стенам пыльных рисунков. Сидели, обнявшись – девушка у меня на коленях. Бронежилеты временно сняли. Жалюзи опустили.

– А насчет Светлячка… – продолжал я. – Он ведь потерял родителей. Правда, пока об этом не знает. Их вчера повесили… А может, узнал каким-то образом, вынул информацию из мирового эфира. Его таланты нам совершенно неизвестны. Потерянный ребенок, абсолютно одинокий, но о родителях больше не вспоминает, что странно. Раньше искал хоть какого-то поощрения, теперь не ищет. Когда смотрю на его мерцание, становится тревожно, хотя с чего бы?.. Короче, хочу уговорить папу с мамой его усыновить.

– Светляк на все смотрит сверху, – посерьезнела Натали. – В этом его главный талант. Иногда мне кажется – смотрит из космоса. На себя, на нас. Видел, как он пазлы собирает? Если вы его усыновите, это большое дело.

Она была права по части пазлов, скорость, с которой мальчик расправлялся с головоломками, ограничивалась только быстротой его моторики. И Эйнштейн ставил именно на него в хот-степе, а не на моторного Дракулу – почему? Если Светлячок воспринимал «игровую площадку» взглядом сверху, а собой управлял, как фигуркой на доске, то состязаться с ним и вправду было трудно… Я вспомнил тест, с которого началось наше с мальчиком знакомство, – те двадцать пять листов бумаги, составившие в итоге большую и цельную картину. Он нарисовал, как его сжигают. Неужели увидел это из космоса? Помню, там, кроме огненного костра, была еще улица с бульваром и река рядом. Точно как Первый Седой квартал в районе Нижней, где мы все сейчас прячемся…

Меня передернуло. Натка положила мне руку на грудь: спокойно, Пэн, прорвемся.

Я рассказал ей про этот тест. Потом рассказал, как Светлячок появился в «Детском саду», отвергаемый всеми малолетними аномалами просто по причине того, что у него есть мама с папой. Моя мама, чтобы внедрить его в детский коллектив, устроила эстафету, подвижную игру. Задача была: собрать вазу из осколков. Осколки лежали двумя кучами – для двух команд. Каждой команде предстояло собрать свою вазу. Выстроившись двумя шеренгами, дети по очереди бегали к кучам и выбирали с пола один из осколков, среди которых специально набросали еще и лишние. Если выберешь неправильно – подведешь товарищей. И с какого-то момента Светлячок взял руководство на себя, подсказывал команде, какой осколок брать. Его умение составлять цельную картину из частей позволило им выиграть с большим преимуществом. Изгоя зауважали и свои, и проигравшие, а сам он почувствовал уверенность в себе…

– Мама у тебя – супер, – сказала Натка. – Хочу такую.

– Поделюсь, когда у нее будет внук.

– А вдруг будет не внук?

– А кто? – натурально изумился я.

Она меня укусила.

– Может, ну ее, эту «кабинку номер два», – вбросил я разумную мысль. – Зачем рисковать внуком, а также не-внуком.

– Ты как отец, – ответила она. – Хотите обломать мне кайф? Усохните, зануды. Горгоне есть что сказать пришельцам, и она им скажет…

Она была настроена твердо, отговорить ее от прыжка в неведомое было нереально. «Кабинка номер два» в затерянной «Душевой», ведущая к пришельцам, была смыслом ее странной жизни… Попробую влезть с другого хода и попозже, решил я. А пока, раз уж зашел разговор об ее отце, я невзначай поинтересовался, откуда миллиончики, на чем предок разбогател? Она была откровенна: все началось с «яйца», которое Носорог сумел выгодно продать и остаться при этом в живых. «Яйцо» – это ценнейший артефакт из чернобыльской Зоны, который и там-то сумасшедшая редкость, но когда он уже переправлен через океан, то, господа Большие Шишки, выворачивайте наизнанку ваши кошельки и тем будьте счастливы. Таким образом, отец Натали получил стартовый капитал. А протоптанные к «Душевым» тропинки позволили ему сделать выгодные вложения (криминального характера, само собой) и получить сказочную прибыль, быстро увеличив капитал на порядок.

Артефакт, как говорил Натали ее отец, он получил от все того же Живчика. Теперь-то мы знаем, что никаких коммерческих отношений между Живчиком и Носорогом быть не могло, если, конечно, речь не идет о тяжелой форме шизофрении, так что это звено из цепочки выбрасываем. Пресловутое «яйцо» Живчик-Носорог слупил с Пинк Флойда в счет оплаты каких-то услуг. Каких – Натали не в курсе. То есть артефакт в Чернобыле добыл Пинк Флойд, а в Хармонте им воспользовался Живчик. Это логично, если вспомнить, что один из партнеров – авторитетный сталкер из числа местных, а второй – пришлый и бесправный. Вдобавок этот второй еще и беглец, попавший в беду, вынужденный перетаскивать семью с континента на континент. Наверное, тогда-то и распался «тройственный союз», о котором пели дуэтом Антисемит и Живчик.

А услуга, о которой упоминал Носорог и которая пошла в оплату за «яйцо», – это, очевидно, помощь с легализацией в Хармонте. Как бы иначе мои папа с мамой так легко вписались в местную жизнь, да еще и разделившись, то есть порознь? Никак иначе. Только за деньги, отданные в нужные руки. Деньги чиновникам и военным должен был передавать надежный человек, которым, по определению, отец быть не мог. Да и суммы скорее всего требовались бешеные. Так что хорошую сделку заключили Пинк Флойд с Живчиком, и как же здорово, что условия были выполнены. А то ведь всякое в мире сталкеров бывает…

Очередные кусочки картины встали по своим местам.

– Что случилось с твоей мамой? – спросил я Натали.

– Умерла при родах. Я ее убила. Отец до сих пор не может маму забыть.

– Прости.

– Не парься, я-то ничего не помню.

Вот и я ничего не помню, подумал я. Где я все-таки родился, в Киеве? Или мама перебралась в Хармонт, будучи беременной? Кто мне скажет правду?

– Зачем твой отец все это замутил? С «Детским садом», устроенным прямо в Зоне?

– Спросил! Как он мог допустить резню, если родная дочь – первая в списке приговоренных! Его, конечно, кормили разными заверениями, но он же не идиот.

– А во вторую «Душевую», в пансионат, мистер Рихтер правда ходил? – спросил я.

– Говорит, вначале ходил. Перестал, когда русская спецура узнала про портал у них под носом…

Именно на этой реплике, про спецуру в сибирской Зоне, спокойная ночь в очередной раз и закончилась. Вдруг задолбил пулемет, пройдясь очередью по линии второго этажа, громя окна и пробивая стены. Комната, в которой мы сидели, была как раз на втором. Не разжимая объятий, мы упали на пол, и только там произошла расстыковка. К двери ползли уже порознь.

* * *

Собственно, ночь закончилась чуть раньше, когда вовсю набирал обороты «зеленый рассвет». Прожекторы к этому времени уже погасили. И были подтащены два пулемета с бронещитами, их установили так, чтобы контролировать все подходы к зданию.

К десанту присоединились отряды, вошедшие через южный КПП, – они оцепили Седые кварталы так, что крысак не проскочит. И ловушка захлопнулась окончательно. Вперед они не лезли только из-за своих товарищей, превращенных в зомби, а то бы давно студию сровняли с землей.

Гранатометчик занял позицию за павильоном напротив студии, в котором был когда-то магазин одежды, пробрался и засел там со своей пукалкой, гнида. Позиция для стрельбы, конечно, убойная. Снимать его надо было сразу, пока он бежал и полз, но – прощелкали клювом. Вообще до самого рассвета ни единого выстрела так и не прозвучало, ни с какой стороны.

Пока молчали пушки, Эйнштейн рассмотрел пришельцев в бинокль. «Пришельцев» – в плохом смысле, настоящие бы обиделись. Узрел своего лучшего друга Глиттера, а также доктора Кейси. Участие этого доктора выглядело странным. Для объяснений позвали Бодро. Объяснение было простым:

– Очевидно, его прихватили как специалиста по мутантам. Мне он был нужен в том же качестве. Алчный и трусливый тип, работал только за деньги, но я с ним уже полностью рассчитался. Помогать нам сейчас не станет, наоборот, постарается ликвидировать меня и младшего Пэнова, который его видел со мной.

«Алчный и трусливый тип» в устах мэтра Бодро звучало анекдотично, ну да ладно.

– Зачем вы ему поручали фотографировать малышей-мутантов в обнаженном виде? – спросил я. – Для каких исследований?

– Ничего подобного ему не поручалось, коллега. Мною, во всяком случае. Зато я неоднократно избавлял мистера Кейси от обвинений в сексуальном насилии над малолетними мутантами-звероидами из числа зарегистрированных в городе. Это было просто, учитывая, как прокуратура и полиция всегда относились к мутантам. Выбирал он, кстати, только безопасных самочек, лишенных каких-либо аномальных качеств.

– Убью гада, – пообещал я…

Потом наши вожди в лице Носорога, Эйнштейна и Макса Панова спорили, как выбираться из дерьма. Носорог настаивал, что надо идти на прорыв и что с каждой минутой шансы тают. Эйнштейн предлагал обороняться, устроив здесь неприступную крепость, по максимуму используя возможности аномалов. Мой отец конструктивных предложений не высказывал, зато был категорически против вовлечения «детей сталкеров» в боевые действия, поскольку мы же их вроде как спасали? Тем временем мы с Наткой тихонько удалились от всех, чтобы поиграть в обнимашки…

А потом началось – все вдруг, сразу и со всех сторон. Вояки, похоже, смогли связаться с начальством и получили приказ: зомбаков, бывших братьев по оружию, не жалеть, списать как потери. И пошла стрельба – шквал за шквалом. Пулеметы заработали и по пристанищу мутантов, и по собственной несознательной элите. Крупный калибр! Страшно смотреть, что такая пуля с человеком делает, и никакой защитный костюм класса «букет» не спасет. Правда, за счет внезапности убить с ходу смогли только двоих, ведь рефлексы у трофейного спецназа Горгона не отключила, наоборот, усилила. Они остались спецназом, пусть нечаянно и забыли присягу. Как эти терминаторы в доспехах воевали со своими – залюбоваться! Наши поддерживали огнем из окон…

Женщин и детей сталкеры спустили в подвал. Туда же оттаскивали раненых. Чертовы пулеметы не давали ни вздохнуть, ни головы поднять: бронебойные пули дырявили стены, как печенье. Если этот боеприпас пробивает дюймовую сталь с расстояния в полмили, что ему какие-то кирпичи? Находиться возле окон было смертельно опасно: вот одному из парней буквально перерубило поясницу, вот у другого – огрызок вместо руки.

Пожаловала ракета из гранатомета – уничтожила дверь вместе с дверным проемом. Это постарался говнюк, занявший позицию за магазином одежды. С ним тоже надо было что-то делать, вряд ли он остановится, наверняка готовит новый выстрел. Его прикрывали два автоматчика.

Горгона дала своему элитному стаду приказ отступить в здание и расставила возле самых критичных окон. Из двенадцати спецназовцев остались пятеро, зато накрошили они в три раза больше, заставив волну наступавших откатиться. Жаль, уничтожить пулеметные точки им было не по силам: дать такое задание значило израсходовать «отмычки» впустую.

Отец мой, как хороший стрелок, ушел со снайперкой на крышу. Носорог управлял боем, сидя где-то на втором этаже и вопя команды во всю глотку. Иногда доносились его стоны: «Почему я не взял ничего тяжелого, идиот… А как ты, идиот, пронесешь тяжелое в Зону…» Мы с Горгоной залегли в коридоре возле спуска в подвал и усиленно придумывали, что еще можно предпринять…

Эйнштейн ворвался в подвал:

– Марина, собирай всех «инфразвуковиков» – и наверх!

Мама вскочила:

– Зачем?

– Если не заткнуть пулеметы, все поляжем. Составишь «капеллу» и подирижируешь, у тебя это лучше всех получалось. Попробуете дотянуться.

Он хотел объединить усилия нескольких однотипных аномалов. В «Детском саду» проводились такие опыты, чем-то напоминающие коллективное шаманское камлание. Группу камлающих мутантов называли «капеллой», а психолога-руководителя – дирижером. Получалось далеко не всегда, но если получалось, то мощность воздействия (а также дальность и точность) возрастали с увеличением количества участников по экспоненте.

«Инфразвуковиков» вместе Голубятником у нас было четверо. Голубятник, хоть и раненый, тоже пошел, бормоча себе под нос: «Да не получится ничего, хоть пой, хоть не пой…»

– Если с пулеметами сорвется, пустите на них волну, – сказал Эйнштейн.

– Волна сначала накроет нас всех, сами повыбегаем на улицу.

– А вы сфокусируйте звук вне дома! – закричал он. – Как можно дальше! Кого я учу, Марина?

Мама с детьми легла в коридоре возле выхода в холл. Здесь было пока еще безопасно, но холл простреливался весь. В наружных стенах появилось много дыр.

– Что конкретно сделать? – спросила мама Эйнштейна. – Мы в пулеметах ничего не понимаем.

– На пулеметы не отвлекайтесь, с механикой вам не справиться. Сосредоточьтесь на гранатах. В верхнем кармане разгрузки у каждого из пулеметчиков лежит граната. Вы должны раскачать и выдернуть чеку.

– На таком расстоянии?

– У тебя «капелла»! Четыре голоса!

– Они не гении, а для резонансного телекинеза нужны тишина и спокойствие.

– Попробовать-то можете? – ответил Эйнштейн, сдерживаясь. – Тишину и спокойствие не гарантируем, но лупить по вам не будут. Мы их сейчас попробуем отвлечь. Когда скажу, быстро переползайте в холл, рассаживайтесь и приступайте.

С холлом было понятно, без визуального контакта никак. Сдвигать точку резонанса, воздействуя на довольно тяжелую чеку гранаты, – тонкая работа, «инфразвуковики» должны наблюдать за объектом воздействия, а из холла видны оба пулеметных гнезда. Но находиться там было смертельно опасно, Эйнштейн брал на себя страшную ответственность. Вдобавок посылал туда мою маму…

На втором этаже, над нами, жутко бахнуло, дом сотрясся. Еще одна ракета!

– Я их отвлеку, – сказал я и встал во весь рост. Вынул «Джона-попрыгунчика». – Поиграем в салки наоборот.

– Петя, стой! – вскрикнула мама.

Куда там! Два прыжка сквозь стены, и я на Первой Седой.

– Не подведите меня, детки! – крикнул я в ответ.

Выскочил я специально без оружия, чтобы не провоцировать противника. Главная моя задача была удивлять, а не изображать атаку. Для начала я пропрыгал вдоль улицы, концентрируя на себе внимание, и стрельба мало-помалу стихла. У зрителей отвисли челюсти и опустились винтовки. Наши тоже мгновенно прекратили стрелять, сохраняя драгоценную тишину. В два приема я скакнул на крышу одноэтажного плоского ресторана и помахал оттуда рукой, потом вернулся на улицу, перенесся на крышу магазина одежды и спрыгнул к гранатометчику. Просто из любопытства, хотелось посмотреть ему в глаза. Длинный, тощий парень с лошадиным лицом. Вытащить нож и ударить его… я преодолел искушение. Не успею, убьют.

– Далась тебе эта война, – только и сказал я ему. – Играешь за плохих, солдат.

Автоматчики, поначалу вылупившиеся на меня, уже синхронно поднимали оружие, и я унесся прочь, возникая то тут, то там. Пронесся по бульвару – внаглую. Сказал кому-то «привет», кого-то хлопнул по плечу. Вреда никому, к сожалению, принести не мог, работа с артефактом требовала полной сосредоточенности, а главное, занимала обе руки. В левой находился «Джон-попрыгунчик», который я держал строжайше горизонтально, постоянно контролируя внутренний гироскоп, а второй рукой я работал с гранями и вершинами, направляя прыжки. Чтобы воспользоваться ножом, пришлось бы на пару-другую мгновений остановиться и стоять на месте, превратившись в удобную цель.

Тишина длилась недолго. Беспокоясь за своих, я еще успел пронестись мимо телестудии – с торца здания. Услышал, как дети выводят монотонными голосами: «Ре-зо-нанс… Ре-зо-нанс…», и порадовался. У них все было в порядке: настройка, транс, коллективная медитация… И наконец, спохватившись, штурмовики начали по мне стрелять.

Я ждал этого с самого начала, был морально готов, а все равно неприятно. Да что там – страшно до усрачки. Ожили оба пулемета, возбуждая мою фантазию картинами того, как их чудовищные снаряды прошибают мое тело. В тахорга вон тоже почти невозможно попасть, прыжки его – та же телепортация, но ему хотя бы единичные попадания не страшны… Я запрыгал по дуге вокруг бульвара, уводя стаи пуль от студии, и молился: ну когда же, ну давайте, ну сколько ж можно ждать… «Мама!» – пискнул во мне маленький мальчик, когда раскаленный стальной шершень обжег мою щеку, оставив глубокую кровоточащую царапину…

Думаю, жить мне оставалось несколько секунд, враги уже пристрелялись по столь странной мишени, когда замысел Эйнштейна сработал.

Да тьфу на Эйнштейна! Это мать моя сработала, а также милые мои аномалы, чьи фантастические таланты кто-то решил закопать в землю вместе с детскими трупиками.

Чеки из гранат были принудительно выдернуты. Возле пулеметов грохнули взрывы, один за другим. Аккуратнее с боеприпасами, господа убийцы! Что стало с пулеметчиками, не знаю и знать не хочу, но сами пулеметы капитально разворотило. И сразу стало хорошо.

Я влетел обратно в студию – в объятия мамы. Натали скромненько стояла здесь же, ни на что не претендуя. Я обнял ее, не скрываясь, она пробормотала на автомате: «Отвали», а папа Носорог нахмурил очи.

Голубятник на кураже подбежал к выбитому дверному проему, встал на четвереньки – лицом к магазину одежды, – толкнул руками пол… и вдруг земля под павильоном подпрыгнула, словно снизу ударил огромный кулак. Маленькое землетрясение. Павильон начал рушиться, гранатометчик, бросив свою трубу, шарахнулся в сторону и схватил пулю от нашего снайпера.

Предупреждал я его, за плохих играешь. Плохие всегда проигрывают. Оба автоматчика тоже попали на мушку и закончили жизненный путь. Пользуясь моментом, я опять выпрыгнул на улицу, доскакал до магазина и взял гранатомет вместе с выстрелами (два вьюка по четыре в каждом, один вскрыт). Крюка бы сюда, подумал я с болью, он бы от такой игрушки был в восторге…

Счастливый Голубятник упал без сил. Открылась рана на плече, повязка покраснела.

– Кто-то говорил, что ничего не получится, – сказал он, теряя сознание. – А все получилось…

Надорвался пацан. Жаль, что в себя так больше и не пришел.

* * *

Жестокий обстрел мы парализовали, но силы все равно оставались несоизмеримы. Захват здания был неизбежен, а следом – истребление внутри всего живого.

Охранника Жиля тяжело ранили, он лежал в подвале, инженер из тренажерной погиб. Потерь хватало, наш гарнизон, пусть поначалу и недооцененный, был прорежен.

– Живчик, ты прав, надо прорываться, – сказал Эйнштейн. – Только по-умному, а не в лоб, как ты любишь… Марина! – позвал он. – Собери, пожалуйста, «погодников» и «химиков».

– И тех, и других? Вместе? – удивилась мама.

– Нужен не просто туман, а супертуман. «Химики» помогут. Подирижируй группой.

– Будет тебе туман…

Отправилась выполнять задание.

За окнами кто-то раскатисто прокашлялся и произнес механическим голосом:

– Илай!

Я чуть не подпрыгнул. Хотя чего дергаться? Обычный мегафон. Звук только казался оглушительным, а на самом деле приходил издалека.

– Здесь майор Глиттер, – продолжал мегафон. – Илай, пусть кто-нибудь из твоих людей выйдет на улицу и посмотрит. Обещаю не стрелять.

Носорог отправил своего помощника, с которым я давеча подрался. Тот быстро вернулся и доложил, что через дом от нас стоят трое военных, и у них одна из наших девчонок.

– Кто?

– У которой руки и ноги не в те стороны гнутся. Они засунули ее в холщовый мешок.

– Боа, – всплеснул руками Эйнштейн. – Пыталась убежать, дурочка…

Через дом от телестудии – это же та двухэтажка, где мы с Наткой… Я ж там все знаю! – сообразил я. Вход с крыльцом, стекла везде целые…

– Илай, если ты немедленно сюда не подойдешь, мы вздернем вашего выкормыша, – загремел голос Глиттера. – Придешь – отдадим. Возьми кого-нибудь с собой, он заберет девчонку. Никакого оружия. Выбор за тобой, Илай.

– Если и вправду попробуют вздернуть, это хорошо. Вот если б расстреляли – это плохо… – пробормотал Эйнштейн, суетливо ощупывая карманы, как будто что-то искал. Ничего не искал, просто распереживался. Потом остановился и посмотрел на нас. – А выбора-то нет.

– Пойдешь? – спросил Носорог.

Конечно, Эйнштейн пошел. С ним на пару Носорог отправил своего помощника, который должен был вернуться с Бо, если Глиттер не обманет. А я тем временем…

Я с любимым «глоком» на поясе прыгал сквозь стены. Дома стояли встык, никто мой маневр видеть не мог. Я прибыл на место рандеву раньше босса, осмотрелся и прислушался. В доме никого, кроме меня, а квартирка – точная копия той, что на втором этаже, которую Натка выбрала для нашего свидания, разве что мебель чуть иная. Я осторожно выглянул в окно первого этажа… Глиттер ждал, позевывая. Уверен, сука, что все у него сложится. С ним были двое – один из этих двоих, надев на ноги «кошки», залез на столб линии электропередачи и закреплял на самом верху большой холщовый мешок. Второй страховал внизу. В мешке кто-то молча трепыхался; вероятно, Боа.

Почему для обмена было выбрано это место, а не, скажем, бульвар, – понятно. Мертвая зона для наших снайперов. И близко, и не дотянешься пулей. Если, конечно, Глиттер был согласен на обмен, что вызывало сомнение. Ему больше шло тупое убийство заложника, что, по-видимому, и намечалось.

Когда появился босс, верхолаз уже спустился. Прихвостни Глиттера тут же принялись обыскивать и его, и человека Носорога. Эйнштейн при этом задумчиво смотрел на мешок, болтавшийся на столбе, и чему-то улыбался.

– У меня приказ: пленных не брать, – проинформировал Глиттер.

– Я рад за тебя, спаситель человечества. Кому как не тебе выполнять такие приказы.

– Его хотят выдернуть из могилы, а он грубит. Порадуйся лучше за себя, майор.

– Девочку, значит, не отдашь?

– Почему, могу отдать, это ничего не изменит. Максимум к вечеру ваше логово будет сожжено вместе с ней и прочим зверьем.

– А зачем мешок и столб?

– Она слишком хорошо прячется, устали уже искать. Если нужна – твой подмастерье снимет. Слушай, майор, это не суть. Расклад такой. Наши верхние рвутся с тобой поговорить, просто землю копытами роют, поэтому ты здесь. Я уверен, ты понимаешь, что убирать тебя пока не собираются, иначе не притопал бы ко мне сам, своими ножками. Никогда не поверю, что ты готов разменять свою жизнь за один-единственный безмозглый «образец». – Глиттер с чувством посмеялся и обратился к подчиненным: – Парни, погуляйте, о’кей? Вон, покараульте мешок. И ты отойди, подмастерье, – махнул он рукой помощнику Носорога.

– Это вербовка? – осведомился Эйнштейн.

Глиттер дождался, когда его парни отойдут к столбу и там закурят, а «подмастерье», отступив на несколько шагов, присядет на крыльцо дома, после чего заговорил:

– Я мог бы привести взвод и просто тебя арестовать. Но, как видишь, я здесь один… (Любит все делать в одиночку, усмехнулся я, за что и поплатится.) Меня уполномочили сделать тебе предложение, Илай. Ты – враг Конторы…

– Всех Контор, дружище.

– Точно так, дружище, точно так! Но ведь соседскую Контору ты явно любишь куда меньше, чем нашу родимую, правда? Наше с тобой заведение, мы оба это понимаем, всего лишь театр марионеток в руках соседей. От нас тебя мгновенно заберут в Лэнгли, где тобой займутся мастера-вивисекторы и мозгодеры с латексными пальцами. Так вот, Илай, насчет твоей будущей командировки в Лэнгли. Есть одна идея…

– Нет, – сказал Эйнштейн. Опять он чему-то улыбался и посматривал наверх, на холщовый мешок.

Наверху столба и вправду происходило нечто непонятное. Мешок сильно провис, приняв выраженную грушевидную форму, и, такое впечатление, удлинился. Снизу появился небольшой светлый нарост – странного розоватого цвета… «Небольшой» – это я промахнулся. Нарост быстро увеличивался в размерах, набухая, словно капля.

Никто, кроме нас с боссом, эти метаморфозы пока не заметил.

– Что – нет? – холодно спросил Глиттер. – У меня есть и другие полномочия. Если не согласишься, могу пристрелить тебя при попытке к бегству.

Эйнштейн поднял руку и прицелился в майора из пальца:

– А я хочу пристрелить тебя просто так, ради удовольствия.

Он прицелился из пальца…

Босс знал, что я здесь! Вот почему был так спокоен.

Мы же с ним договаривались об этой ситуации – в записках, которыми обменивались на планшете! Еще в прошлый раз, когда были в Зоне. При первой встрече с Горгоной – он тогда панически боялся ментального удара, надел шлем, закнул уши, и мы вынуждены были переписываться. Я, помнится, ему предложил, страхуясь сам не зная от чего:

«давайте условимся»

«о чем»

«на кого покажу пальцем того возьмете на мушку а если я изображу выстрел то стреляйте»

И вот она, та самая картина. С единственной разницей: не я, а он указывает на врага пальцем.

Я прицелился Глиттеру в башку. Пока не стрелял – ждал от босса знака, следуя договоренности. Патрон был в патроннике, пистолет я зарядил еще в студии, чтоб потом не лязгать, а классического предохранителя в «глоке» нет.

Мешок на столбе между тем заметно похудел, зато нарост из большой розовой капли превратился в… Я на секунду обалдел. Это ни описать невозможно, ни вообразить… Голая попка, спина – изрядный кусок человека торчал из холста, практически половина тела. Даже больше половины. Ноги, плечи и голова были еще внутри, зато все остальное уже снаружи.

Это Боа просачивалась сквозь ткань. Освобождалась из плена.

Голая, потому что пробиваться надо было еще и сквозь собственную одежду.

Глиттер наконец обнаружил, что с его мешком какая-то чертовщина.

– Чего?!! – Он опупел, как и я в первый момент, как любой нормальный человек при виде такого сюрреализма. – Эй, ловите тварь!!!

Его бойцы подняли головы и тоже остолбенели. Лишь Эйнштейн сориентировался в ситуации, как надо. Едва Бо выскользнула из мешка и полетела вниз, он изобразил пальцем выстрел.

И в тот же миг я нажал на спуск. В оконном стекле появилась аккуратная треугольная дырка. То, что случилось с лицом майора Глиттера, аккуратным не назовешь, все-таки тридцать пятый калибр. А куда еще было стрелять, если он весь в кевларе? Шлем снял, и то ладно.

Я переключился на бойцов покойного майора, ожидая от них неприятностей. Зря беспокоился. Упавшую девочку они поймали – да так, что она вошла частями своей плоти в их плоть. Одному – пятерней в шею, другому – локтем в пах. Ну, то есть вошла буквально – проникла внутрь. Не успела, наверное, вернуть структуру своего тела в человеческое состояние. Ей-то что, пальцы и локоток сразу выскочили обратно, и она рухнула на землю. Зато двое мужчин… Короче, малоприятное зрелище.

Добивать их мы с боссом не стали, не до того было. Опасались, что нас самих сейчас пристрелят, что было бы естественно и логично. Снайпер на подстраховке или подкрепление за углом. Я отчетливо чувствовал угрозу, которая стремительно приближалась, я уже видел самого себя в прицеле, и это был вовсе не психоз, дергавший меня за нервы, это Зона сигналила своему верному симбионту.

Нас бы определенно пристрелили, если б не туман, вдруг упавший на Седые кварталы.

* * *

Туман накрыл наш гиблый тесный мирок, как пуховое одеяло. Команда «погодников» постаралась на славу, а «химики» добавили таких штрихов, что не всякий авангардист нарисует.

– Шерхан, передай мистеру Носорогу, что ситуация благополучно разрешилась, и мы идем к вам, – произнес Эйнштейн в пустоту. Нормальным голосом, не напрягаясь.

Ага, это они о таком способе связи договорились. Слух у Шерхана острее, чем его же когти. Видимо, маленький звероид сидел на посту и ждал сообщение. Хорошо придумано. А если взять двух таких слухачей, некстати подумалось мне, да развести их подальше друг от друга? Связь тогда получится двухсторонней…

Я прихватил из квартиры халатик для Боа, завернул в него девочку, предварительно ее потрогав (затвердела ли), и понес на руках. Падение со столба не стоило ей ровным счетом ничего, никаких травм. Подозреваю, что свободный полет с высотного здания мог бы ей даже понравиться.

Помощник Носорога исчез: сколько его ни звали, не откликнулся.

И мы отправились назад. Двигались так быстро, как могли, но все равно получалось медленно: туман был, как молоко, своего носа не видно. Держались за руки. Казалось бы, студия в двух шагах… Никаких звуков почему-то мы не слышали, что было странно, – столько людей должно было покинуть здание, столько детей. Ради чего все затевалось? Чтобы слинять отсюда! Разве можно это сделать бесшумно? Или Носорог передумал? Или что-то стряслось?

Все в порядке, наконец сообразил Эйнштейн. Туман гасит любые колебания воздуха, потому и звук приглушен до минимума. Это значит, что Шерхан не принял сообщение от Эйнштейна, и друзья точно в таком же неведении, как и мы.

Очень быстро возникло опасение, что мы заблудились. И еще возникла неожиданная сложность: стали бесполезны пробники и гайки.

– Нормально, я их чувствую, – сказал я боссу про аномалии. – Проверял не раз. Это надежно. Например, если двинем отсюда на одиннадцать часов, вляпаемся в «плешь», а сзади слева была простая «давилка», ее уже прошли.

– Ты – да, а наши как?

– Среди наших полно симбионтов, которые на вашей «игровой площадке» показывали отличные результаты. Надежда на них. А вот у солдатни определенно должны возникнуть проблемы…

Боа попросилась с рук, и я поставил ее на ноги. Дальше она шла сама.

Туман быстро менялся, в нем появились цветные включения, превратившиеся в яркие горизонтальные полосы. Причем цвета были те же, что на занятиях у моей мамы по расщеплению коричневой бурды на составляющие ее краски. Желтый слой, лиловый слой. Синий, зеленый, алый… Очевидно, кто-то из «химиков» развлекся, долбить их в ухо!

Между слоями появились разрывы. Некоторые из раскрашенных горизонтальных полос чуть раздвинулись, открыв узкие щели. Обзор был только ближний и на разных уровнях, но хоть так.

И вдруг я увидел голову. Она будто висела в воздухе – такой жутковатый эффект, сначала я даже вздрогнул. Разрыв в тумане был на уровне моих глаз, это не высоко. А голова принадлежала де Лосано… Опять она.

Рядом с ней был кто-то еще, кто-то в комбезе. Мы подошли, не пытаясь скрадывать шаги, туман гасил все. Мечта диверсанта.

– Видели вы моего мальчика? – терпеливо спрашивала мать Зиг Хайля… и у кого же? У доктора Кейси!

Он в свою очередь взывал к ней:

– Мэм, в каком направлении река?

Заблудился… Вот и встретились, зло обрадовался я.

Цветные полосы в этом месте были раздвинуты более, чем обычно, – как по заказу. Этакий оазис. И вообще туман с каждым шагом становился все более разреженным. А по низу, на уровне щиколоток, тумана больше не было вообще, он словно приподнялся дюймов на десять-двенадцать, открыв щербатый асфальт.

– О, это вы! – воскликнул док, увидев нас.

Я нокаутировал его хуком в челюсть, хватило одного удара. Разговаривать? Слишком много чести. Он свалился, как тюфяк. Челюсть, похоже, я выбил, он силился что-то произнести, но только жалобно мычал. Эйнштейн молча вправил ему вывихнутый сустав, и тогда он обиженно простонал:

– Меня-то за что?

Я попросил Эйнштейна раздвинуть доктору ноги и лечь на них. Сам сел клиенту на грудь. Медленно вынул нож и показал Кейси, чтобы тот хорошо рассмотрел инструмент.

– Не лишнее ли это? – усомнился Эйнштейн.

– В самый раз. Сделаю его жизнь чище и проще.

Тело яростно задергалось под нами, и Боа присоединилась к Эйнштейну, сев строптивцу на одну из ног – так, чтобы лучше видеть происходящее.

– Вам помочь, джентльмены? – осведомилась сеньора де Лосано.

– Не найдется ли у вас резиночки или прочной нитки?

Резиночка нашлась. Дальше – быстро. Продолжая сидеть на клиенте, чтоб не рыпался, я развернулся и распорол ему штаны, подготовив операционное поле. Оперировать с этой стороны было не очень удобно, однако просить у Эйнштейна помощи я не стал. Вытащил вонючую мошонку с крупными шарами, оттянул как можно дальше и туго перехватил кожу резинкой. Потом отхватил все это хозяйство на хрен. Серьезные сосуды не были затронуты, кровью не истечет. Кейси сначала орал, теперь хныкал. А чего хныкать? Я еще гуманизм проявил, в Персии вон вообще оскопляли – все гениталии под корень. Ампутированный аксессуар я сунул ему в рот.

– Джентльмены, не спрашивала ли я у вас… – завела де Лосано свою песню, но я ее перебил:

– Спрашивала. Мы вам наврали, сеньора, что не знаем. На самом деле знаем. Ваш сын встретил в Зоне сына мистера Панова, того самого сыщика, который спас его несколько лет назад. Он хотел ограбить и убить подростка, но получил отпор. Группа сталкеров сделала его своей «отмычкой» и скормила «мясорубке». Ваш сын, сеньора, говнюк, подлец и трус, потому и подох так позорно.

С минуту женщина молчала. Наконец произнесла спокойно:

– Это вы его убили.

– Что?!

– Вы оба. Вы и убили. Будьте прокляты, джентльмены.

Она повернулась и ушла, мгновенно растаяв во мгле. Я чувствовал, я видел – она идет точно в сторону «прожарки». До нас донесся глухой, задавленный туманом вскрик. Потом было слышно, как шкворчит, лопается, шипит мясо. (А ведь слышимость значительно улучшилась, подумал я.) Столько времени бывшая дама промыкалась по Зоне, избегнув все ее ловушки! Но едва узнала правду – везение закончилось. Значит, так и надо.

– Интересно, насколько высок туман? – произнес Эйнштейн. – Найти дом и залезть? Или лучше на дерево, на столб?

Пройдя полсотни шагов, мы снова наткнулись на низкий горизонтальный разрыв, идущий по земле. Я лег и осмотрелся. Вдалеке, на пределе видимости, нескончаемой вереницей тянулись ноги, множество ног, среди которых были детские…

Наши! Наконец-то мы их нашли. Догнали, воткнулись в колонну, обнимая всех, кто под руку попал… Они шли друг за другом, вереницей, крепко держась за руки.

– Кто проводник, – спросил я, – Макс Панов?

– Нет, – ответили мне, – твой отец отправился тебя искать, не находил себе места от волнения.

– А мать?

– Марина где-то с детьми…

Добравшись до нее, мы сдали Боа с рук на руки. Эх, как мама хотела схватить меня в охапку и прижать к себе, но не стала тормозить и рвать строй. А мы двинулись в голову колонны, пройдя мимо Пеппи, Бабочки, секретарши Бел, Барсука, Светлячка. Мэтр Бодро страшно обрадовался, увидев меня, но что-то я сомневался в его искренности. На носилках тащили Голубятника, надо же, Носорог не бросил мальчишку, хоть он и в коме. Были еще носилки – тоже с детьми. Тяжелораненых из числа взрослых оставили в телестудии, на прорыв ушли только те, кто мог передвигаться самостоятельно. Но раненых детей взяли всех. А ведь среди них, среди малолетних мутантов, были не только аномалы, внешне не отличимые от нормальных мальчиков и девочек, но и мутанты-звероиды. Их спасали наравне со всеми. Родители, погибающие в мышеловке, умоляли не бросать их деток…

Дракула шел первым, он вел колонну, принюхиваясь, прислушиваясь и часто останавливаясь словно бы в задумчивости. За ним следом – Фаренгейт, Шерхан, Натали, и только потом – обычные люди вроде Носорога и его боевиков. Все было правильно. Если и есть для мутантов где-нибудь дом, то это Зона.

Выскочили из тумана внезапно – и сразу затормозили. Даже задний ход дали (в тылу грязно заругались). Перед нами лежала железная дорога, мы к ней все-таки вышли. Теперь бы еще пересечь ее… Внизу, возле моста, видна была река, там болтались на воде лодки и кучковался спецназ. Это был второй отряд из тех, что проникли по реке. Первый отправился на штурм телестудии, а эти блокировали «железку», замкнув окружение. «Котел» на их поганом языке. Правда, сейчас речь о «котле» уже не шла: они драпанули от тумана, испугавшись, надо думать, его праздничной расцветки.

Будь сгустившееся облако темным, мрачным, да хоть пепельно-черным – возможно, сохранили бы самообладание. Но веселенькая тучка, словно сошедшая с детского рисунка – это в Зоне-то! – кого хочешь лишит разума и воли.

Шерхан отчего-то заволновался: нюхал и нюхал воздух, но причину волнения так и не сказал.

– Обойдем через депо, – решил Носорог.

Через паровозное депо – единственный вариант, хоть оно и стояло в опасной близости от реки. Туман подходил к самой его стене. Мы нырнули обратно в слепую пелену и пошли по границе реального и нереального, а когда дошли, выяснилось, что дети страшно устали. Требовалось хоть немного отдохнуть. Сооружение было совсем старым, круглым, веерного типа. В центре располагался огромный поворотный круг с рельсами, распределявший паровозы по стойлам. Мы с Эйнштейном наспех проверили депо: серьезных аномалий не нашли, разве что в нескольких стойлах висели паутины – туда ходить категорически запретили.

Люди упали, кто где стоял… Но даже минуты расслабиться нам не дали! Собачий лай вновь поднял всех на ноги: он был далеким и вроде бы не имел к нам отношения… Увы, тревожные звуки быстро приближались. В составе приплывшего по реке отряда были служебные псы – они-то нас и учуяли.

Шерхан затрясся от ярости, он ненавидел собак до такой степени, что не мог себя контролировать. Эйнштейн рявкнул шепотом:

– Держите его крепче!

Снаружи послышался голос:

– Проверить депо!

Шерхан вырвался и побежал. Кто-то из родителей на входе хотел его схватить – куда там, звереныш легко ускользнул от сомкнувшихся рук. Прыжок, сальто, и он на воле. А за ним… за ним помчалась моя мать.

Мама!

Трудно совладать с Шерханом, когда много пространства и все можно; мальчик успел зарезать и загрызть пару здоровенных овчарок, прежде чем его застрелили.

Маму мою застрелили просто так – издалека. Кто-то выпустил в нее очередь из трех пуль, после чего следовавший за псами человеческий мусор отступил под огнем боевиков Носорога. Спецназ решил не ввязываться в сумбурную перестрелку, а подготовиться, подтащить тяжелое вооружение и только тогда, имея твердое основание, заставить нас грызть пыль. Собачьих проводников, вырвавшихся вперед, положили мы с Эйнштейном, когда побежали вслед за мамой…

Она была жива, когда я упал к ней, улыбнулась мне и сказала:

– Все будет хорошо, Петушок.

Три пули в грудь. Никакого броника. Никакой надежды. Я ее приподнял: выходных отверстий нет. Пули, выпущенные из М-16, плохо стабилизированы, они не просто попадают в человека, а кувыркаются в теле, разрывая нежную плоть. Мамочка, мамуля…

– Врача! – заорал Эйнштейн у меня над ухом.

– Давно надо было тебе объяснить… – заторопилась она. Слова налезали одно на другое. Она не говорила, а хрипела, на губах пенилась кровь. – Мы почему-то с Максимом боялись… Думали, лучше тебе не знать… То, что ты родился недоношенным, но не это главное… Я тогда, не выдержав напряжения, родила раньше срока… Роды принимал Максим, никого с нами не было, и никто об этом не узнал… Принесла я тебя в Хармонт уже готовенького, тепленького…

– Ты родила меня прямо в Зоне? – догадался я.

– Да, Петушок… Если кого и называть дитем Зоны, так это тебя…

Прибежал врач из «Детского сада», оттолкнул меня. Я сел на гравий, очень туго соображая. Вообще не соображая. Крутилось только в голове: инициировали-то меня в Зоне, получается, не сейчас, инициация произошла больше пятнадцати лет назад… Что-то происходило в мире – настолько страшное, что сознание захлопнуло ставни, не пуская ничего внутрь.

Врач большими ножницами разрезал на маме одежду от живота до ворота.

– Открытый пневмоторакс… Диафрагма… Внутриплевральное кровотечение… Нужна немедленная торакотомия. Эли, ну не здесь же, не здесь!

Эйнштейн отчаянно махнул рукой и побежал за носилками. Мимо проследовал Светлячок. Остановился на мгновение, посмотрел на лежащую «маму Марину» и пошел дальше. Направлялся он вниз, к реке, в самую гущу убийц. Я его не остановил, для этого пришлось бы открывать ставни схлопнувшегося сознания.

Воздух вокруг Светлячка странно бликовал – словно аура окружала мальчика, но не всего целиком, а только верхнюю часть тела, от торса и выше. Это было особенно заметно из-за его мерцания, а мерцал он сейчас ярче обычного.

Что ты с собой сделал, хотел спросить я, что за фигню ты на себя повесил, но не спросил, потому что мне было плевать.

Однако он ответил. Сказал, что попросил Бабочку надуть на него ее самый лучший пузырь, и она постаралась. Ага, сообразил я, это вместо бронежилета? Хочешь защититься от выстрелов? Я обязательно должен дойти, Пэн, вздохнул он…

Как, собственно, Светлячок мне отвечал, если ни единого звука не прозвучало? И как я его понимал? Очень просто: пульсация была его речью. Он разговаривал со мной своим мерцанием. Модулированный сигнал складывался во фразы, а я, «электромагнетик», их бессознательно считывал. Как он понимал меня? Точно так же – видел мою пульсацию. Я ведь тоже излучал, только в других диапазонах и спектрах.

Я безразлично подумал: не задохнется ли пацан в пузыре? Нет, конечно, это же «химик». Да, но зачем он туда прется, к реке? Кто ж его знает…

Светлячку было очень страшно. Он не повторял свои вечные «а у меня не получается, а я не знаю, как надо», не донимал всех вопросом «правильно ли я делаю», сегодня он знал, как надо, и был уверен, что все делает правильно. Зато жалостливые истории «за жизнь» потекли вдруг из него, как сопли из прохудившегося носа. Ему просто хотелось хоть с кем-то поделиться… Про то, что он старший ребенок в семье. От сталкера. Сестра – нормальная, от другого отца, ее-то как раз любят… Про то, что его дразнят за тонкие руки и ноги, а в «Детском саду» ему впервые попались ножницы, и он не знал, как ими пользоваться. Не знал даже, как пользоваться клеем… Зато знает хороший способ покраски стены в доме. Однажды, в очередной раз поссорившись с мамой – из-за него, Светлячка, – отчим швырнул в стену бутылку с кетчупом и ушел. Бутылка разбилась, испачкав обои. Что сделала мама? Денег переклеить обои нет, и смыть кетчуп невозможно. Она взяла лак для ногтей, сделала из красной кляксы рисунок и объяснила брату с сестрой, что это теперь новое оформление стены…

Мальчик делился сокровенным – с лучшим другом и с будущим братом. Со мной. И наконец в него выстрелили…

– Петушок, – позвала мама.

Я телепортировался к ней безо всякого артефакта. Она была жива, все еще жива! Я принялся ее успокаивать: «Все будет хорошо, мамуля», – или это она меня успокаивала? Невозможно понять, не помню, но в любом случае кто-то беспрерывно повторял: «Все будет хорошо, все будет хорошо…»

Того, кто выстрелил в Светлячка, скрутили свои же. А он шел себе как шел. Светящийся мальчик с нимбом над головой. Которого не взяла пуля. Вояки – народ простой, большинство религиозны, легко было представить, какая сумятица творилась у них в головах при виде этого явления. Колени спецназ не преклонял, не то воспитание, ни перед кем и никогда, но расступаться перед гостем – расступались. И не то что трогать, дотрагиваться побаивались.

И вот мальчик в сердцевине их лагеря.

За несколько секунд до того, что случилось потом, я все понял. И тогда я закричал – как можно более громко:

– Всем лечь и закрыть руками глаза!

Вскочил и проорал предупреждение вторично. Упал обратно к маме, торопясь ее обезопасить…

У сталкеров отличная реакция, и вопросы в таких ситуациях они не задают, а те, кто задает, давно накрылись. Сначала исполни, потом будешь размышлять, если выживешь. Мужчины попадали сами и повалили всех, кто рядом. «Глаза! – стремительно передавалось по цепочке. – Руками!»

Мы успели. Вспышка была такая, что казалось, мир кончился. Ничего, кроме света, не осталось. Солнце вошло в мозг и там поселилось. Будто ядерный взрыв потряс Зону – без огненной и ударной волны, без радиации. В абсолютной тишине.

Вот тебе и безобидный «образец», источник хемилюминесценции, бесполезный для вояк…

Позже, когда я добивал этих свиней у реки, видел ожоги на их мордах, похожие на солнечные. Видимо, в спектре светового излучения, выплеснувшегося из Светлячка, ультрафиолетовая составляющая тоже присутствовала. Что касается инфракрасной, то ее было в достатке, учитывая выжженные глаза спецназовцев.

Мы медленно приходили в себя, боязливо убирали руки от лиц и делали щелочки из век, впуская свет по капле и заново привыкая к краскам мира…

На маму мою вспышка не подействовала. Она умерла чуть раньше, просто я этого не понял. Когда понял, мозговой коллапс закончился. Я встал и пошел к реке, по следам Светлячка.

* * *

В старых рыцарских романах иногда писали: «Видно было, где он шел». Это про какого-нибудь супермена в доспехах, с окровавленным мечом в руках, прорубавшегося сквозь строй врагов.

Я не супермен, вместо меча у меня – десантный нож, и написать про меня, наверное, следовало бы не «где он шел», а «где он побывал».

Я побывал в каждом вонючем уголке их стойбища, не пропустил ни одного героя-смельчака, воюющего с детьми и женщинами. Их там много оставалось после вспышки – ползали, ничего не соображая и не сопротивляясь. Резал я всех. Кто был в бронике, того – ударом сзади в шею, кто без броника – в сердце. Чтоб чисто было, чтоб не натекло. Пачкать Зону поганой кровью не хотелось.

Спустившиеся к реке, люди, мои товарищи и друзья, отворачивались, но не останавливали скотобойню. Детей сразу уводили под железнодорожный мост, к лодкам.

На душе было странно. Я все осознавал – и что сам сейчас творю, и что со мной недавно сотворили, – но как-то без эмоций. Забивал скот – без эмоций. Спроси меня, зачем ты их режешь, не ответил бы. Пустота.

Светлячком занялись другие, без меня. Мальчик лежал холодный и белый, почти прозрачный, с мраморными прожилками по всему телу. Совершенно не светился. Но был жив, по заверениям врачей. Горгона пыталась напоить его своей кровью, дать хоть чуть-чуть жизненной энергии, все-таки Светлячок был «химиком». И на губы ему капала, и просто на тело – безрезультатно. Мальчика не бросили, взяли с собой, как и Голубятника.

Эйнштейн всех гнал:

– Быстро, быстро! Никаких споров! Куда сказали, туда и садимся!

Уходить решили по реке Нижней на трофейных лодках. Вариант опасный, близкий к безумному, но путь по земле, учитывая армию на плечах, был еще опаснее. С любыми аномалиями и ловушками, оставшимися от инопланетян, можно договориться и разойтись полюбовно, но с двуногими тварями, населяющими планету Земля, договориться нельзя. И ведь есть наивные чудаки, считающие Зону самым страшным, что есть на свете. Вовсе не землянина, вошедшего в эту Зону.

Двуногие твари, кстати, появились довольно быстро. Вспышка разрушила и разогнала туман, наколдованный нашими аномалами, так что набежало их от Седых кварталов – о-го-го сколько!

Носорог со своими людьми остался прикрывать наш отход. Заявил во всеуслышание:

– Пинк Флойд! Антисемит! С вами мы когда-то топтали Зоны и ломали пространства. С тех пор я сменил кличку и масть, чернобыльское «яйцо» позволило мне подняться и стать большим боссом, но сталкерскую совесть, друзья мои, я не потерял. Вот и дочь во мне тоже ошибалась. Запомните вашего Живчика веселым! Натали, дай я тебя поцелую…

Сказано было пафосно, но красиво. Они сняли с флагманского катера пулемет с боезапасом, прихватили противотанковый гранатомет, гранаты для подствольников и побежали наверх, к «железке», – держать оборону.

Возле депо вскоре разгорелся бой.

Эйнштейн разместил всех так, чтобы одна лодка осталась свободной. Предназначалась она для Носорога и его бойцов, если хоть кто-то уцелеет и сможет отправиться вслед за нами.

Отец мой появился вскоре после вспышки. Я был занят массовой казнью, приводя в исполнение свой же приговор. Думал, он присоединится ко мне… нет, не стал.

Нашел он нас по выстрелам. По тем самым, когда… ну, в общем, по первым. Сориентировался. А потом и вспышка помогла понять, куда идти. Тело мамы он принес на руках и больше не выпускал его, сидел и ждал, когда отчалим. Беззвучно плакал.

– Где похороним? – спросил я его.

– Только не в Хармонте, – сказал он. – Доставим на родину, там она и упокоится.

А потом наш основательно поредевший коллектив отдал себя на волю Нижней…

Вот ведь какое дело: он плакал, а я не мог!

Не мог я. А он плакал…

Мне кажется, ему было легче.