Оторвались, как же!

Путь от «железки» до центральной части Старого города не сказать что безопасен, но знаком и исхожен – мною на тренажере, а Эйнштейном, судя по всему, в реале. Ловушек мало, и все традиционные, если можно так выразиться. На новые, если они и появились, мы напороться просто не успели. Да и близко он, центр города, а среди домов укрыться куда легче, чем на открытой местности. Уж не знаю, чем Лопата со своими детишками так напугал Эйнштейна, но темп командир задал сумасшедший, прямо-таки джоггинг устроил. Это в Зоне-то! Вот почему тех троих, которые прятались за врытыми в землю покрышками, мы благополучно прозевали.

Все на свете мы прозевали. Не пришло в голову, что, пока мы следим за кем-то исподтишка, за нами тоже кто-то внимательно следит. «Наблюдатели за наблюдающими» – книжку я такую прикольную читал. Автор – немец с ужасной фамилией, которую я забыл (точно помню, что не Рихтер). При чем здесь немцы? Да при том, что засаду на нас устроил некто Зиг Хайль, известный в городе персонаж. Тот самый, которого мой папа, если я правильно догадался, приволок когда-то из Зоны – по просьбе миссис де Лосано, родственницы заместителя коменданта.

Такая кликуха сама по себе уже о многом говорит, так ведь этот говнюк еще и магистром клана «За Чистый Город» является. Из простого активиста за четыре года вырос в вождя. Родственные связи – крепкий буксир.

Подловили они нас возле придорожной автомастерской: лежали за покрышками от тяжелых грузовиков – с оружием на изготовку. Выскочили, как черти из большой грязной табакерки. Эйнштейн – парень с подготовкой, я давно это понял, еще с той истории про нокаутированного врача в его кабинете, но сейчас и он сплоховал. Дракула, может, среагировал бы, если б был подросший и если б шел с нами…

В камуфляже, ишь ты. Зачем в Зоне камуфляж? Для понтов, вестимо, для чего ж еще.

Трое. Лет по двадцать пять. У двоих обычные помповые ружья, а у Зиг Хайля – что-то эксклюзивное… я машинально всмотрелся… «умный» пистолет! С распознаванием биометрических параметров стрелка, со счетчиком выстрелов и тому подобными примочками. Это уже не просто понт, это Понт Высший и Подлинный. Надо быть продвинутым активистом, чтобы взять в Зону оружие с электронной начинкой.

Взяли нас на прицел: двое с винтовками – Эйнштейна, дебил с пистолетом – меня.

– Кого мы видим? Сам сеньор инженер! – поприветствовал нас молодой вождь. – И кто это с вами? Мистер Пэнов-младший, если не ошибаюсь? Какая приятная встреча, кабальерос.

Со всем радушием ко встреченным на дороге путникам.

– Руки в стороны, Эйнштейн, куда это вы тянетесь? – весело гаркнул он.

Хорошо воспитанный, мягкий в общении, с чрезвычайно добрыми глазами. Не сквернословит, даже голос не повышает. Конфетка, а не Зиг Хайль.

– Как ты в Зону проник, мальчик? – спросил его Эйнштейн. – Не нарушил ли чего ненароком, за что потом ремня дадут? Или снова за уши оттаскают?

Это «снова» здорово зацепило рыжего сморчка. Забыл сказать, он ведь с виду шибздик, плевком перешибешь, вдобавок рыжий. Наверное, его больно дразнили в детстве, оттого и вырос воинствующим общественником.

– Подойдите ближе, – скомандовал он. Веселости в его речах заметно поубавилось. – Сбросьте рюкзаки. Отстегните пояса и тоже сбросьте на землю. Потом два шага назад.

– Костюмчики у них что надо, – подал голос один из товарищей в камуфляже.

– Костюмчики – само собой. Но позже.

Эйнштейн, ставя рюкзак на землю, наклонился и шепнул:

– Заблокируй ему пугач.

– Попробую, – прошептал я в ответ.

– Я потяну время.

Помповики – чистая механика, простая и надежная, их голой волей не испортишь. «Умный» пистолет – другое дело, это девайс с электронной начинкой, а значит, вещь уязвимая. Но справлюсь ли?

– Алло, о чем шепчемся, джентльмены? – забеспокоился Зиг Хайль, перелез через покрышки и подошел к нашим вещам, сваленным на бурую траву.

Костюмчики-то не держат пули, думал я, ощущая на себе жадные взгляды этих недосталкеров. Из помповика точно пробьет, да и из пистолета, если с близкого расстояния. Хотя когда пистолет смотрит тебе в башку, то без разницы, есть костюм или нет его… Легко сказать – заблокируй, метался я мыслями. А вдруг с электровэном случайно получилось, вдруг нет во мне такой способности?

– Шепчемся о том, что жизнь тривиальна и пошла, – возвестил Эйнштейн. – Даже в Зоне, нашпигованной неземными чудесами, легко наткнуться на мелкого земного грабителя.

– Ну почему же грабителя, – мягко сказал Зиг Хайль.

– Против слова «мелкий» возражений нет?

– Я был лучшего мнения о ваших манерах, господин инженер. Вы отлично знаете, что двигает мною и всеми нами, – обвел он рукой соратников.

Те молча целились, не вступая в разговор.

– Он считает себя воином-освободителем, – обратился ко мне Эйнштейн и подмигнул. – Он ведет войну с инопланетной заразой. Он круче приснопамятного Гуталина, даром что белый, англосакс и протестант.

– Все точно, – согласился тот. – Кроме, разве что, англосакса.

– О, виноват, сеньор де Лосано. Правда, вспоминается мне одна забавная история из недалекого прошлого. Как два молодых недоумка отправились в Зону сжигать башенку ретранслятора, раздобыв для этого армейский огнемет XM-204. Зачем? Поверили в легенду, будто башня излучает до сих пор, но не радиоволны, а непонятно что, и это излучение питает мутантов-аномалов, направляя их развитие. Получается, нет башни – нет питания. Аномалы становятся бессильны, мутации глохнут.

Ретранслятор был отсюда хорошо виден – сразу за трубой ТЭС.

– В самую точку! – восхитился Зиг Хайль. – Даже с «недоумком» самокритично соглашусь. Нам надо было не огнемет брать, а ящик си-четыре.

– Да, но история плохо кончается. Одного героя раскатало в антрекот, «давилки» обожают парное мясо, а второй от подробностей этого процесса так очканул, что помчался наобум, потеряв разум, и остановился, только забравшись в собачью конуру в одном из частных домишек. Выгреб наружу кости сдохшего от голода Бадди или Блэки и просидел трое суток, не вылезая. Там его мистер Панов-старший и нашел – в луже своего же дерьма… Кстати, не вон тот ли домишко? – показал Эйнштейн. – Первый от железной дороги. Не там ли прячется эпическая конура?

Зиг Хайль выслушал все это, несколько сбледнув лицом. Однако не прервал, демократично позволил высказаться. Я же, пока длился этот короткий психологический этюд, примеривался к оружию в его руке. Блокирующая схема была понятна, элементом питания служила крохотная «этака». Оставалось подцепить триггер рычагом… медленно, не торопясь… Соскакивал рычаг – попытка за попыткой.

Он по-прежнему целил в меня, сволочь, не отводил ствол. Дикое чувство охватывало, стоило хоть на мгновение представить, как вылетает из дула кусок металла. Раз – и нет больше ничего. Ни тьмы, ни света… Тягостное чувство нереальности приходило и уходило – прилив, отлив. Ноги были ватными. Я бы с наслаждением послушал труса внутри себя, требующего, чтобы я не заглядывал в черное отверстие ствола, но деваться было некуда, задачу по-другому не решишь…

Зиг Хайль сказал, овладев собой:

– Во-первых, нынешняя история закончится по-другому. Миссию с ретранслятором мы исполним, для того и в Зону пришли. И во-вторых… – Он улыбнулся широко и заразительно, так, что меня дрожь пробрала, потому что улыбнулся он мне персонально. – Во-вторых, кабальерос! Зря эта нелепая история была рассказана при всех. Мальчишке некоторые подробности знать было не обязательно. Так что извините, сеньор инженер, но остались вы без напарника. Заметьте, сами вынудили… Тебя как звали, сосунок? – спросил он меня.

– Почему – звали? – спросил я, хотя все было абсолютно ясно.

– Потому что твой папаша здорово меня обидел, трудно такое забыть. Грохнуть тебя будет одно удовольствие. Ну, говори, за кого мне прощение у Господа просить?

Я сосредоточился. Простенькая же схемка, рассердился я, в одной только точке запереть – и достаточно! Рычаг – я сам, как и раньше. Только не надорваться. Медленно, еще медленнее…

– Алло, Пэнов-младший, я к тебе обращаюсь!

Руки у него тонкие и нежные, как у девчонки. Отчетливо вижу: пальчик на спусковом крючке пришел в движение. Как в замедленном видеоповторе. Вот сейчас, сейчас… темнота рванется мне навстречу…

Поднажать!!!

Сила выше меня, вырастает до неба, рычаг прокалывает космос…

Мир провернулся. Второй раз за эти сутки. С тяжким стоном, слышным только мне. Триггер сбросило в ноль, биометрический сенсор прочно встал в режим «отказ».

Мерзкое существо яростно защелкало спуском – тщетно, ты опоздал, недоумок! До чего же точное слово – «недоумок»…

Уже падая без сил, увидел я, как Эйнштейн вдруг оказался возле Зиг Хайля. Смазанное, трудноуловимое движение, и вот он прижимает к себе трепыхающееся тело, закрываясь им от других стрелков. Вижу я также лезвие, невесть откуда взявшее в руке Эйнштейна и приставленное к горлу активиста.

– Не дергайся, проткну случайно.

– Сука… – хрипит тот. – Убью…

– Главное, снова не обделайся. Из тебя убивец еще хреновее, чем сталкер.

Патовая ситуация, понимаю я. Соратники Зиг Хайля не могут стрелять в человека, который держит их вожака с ножом у горла. Босс, соответственно, не может нас с ним увести отсюда, поскольку вещи собрать некому, а отпустить врага нельзя.

Мне плохо…

Хотя не сравнить с прошлым разом, когда я потерял сознание и вообще чуть крышкой не накрылся.

– Питер, ты как? – зовет меня Эйнштейн.

Отзываюсь при помощи мычания и блеяния. Невозможно представить, чтобы сложить из звуков человеческие слова.

– Сможешь доползти до моего рюкзака? В кармане с серебряной полосой лежит пластиковая баночка с драже. Высыпь горсть себе в рот и съешь.

Спрашивать «зачем» я не стал и пытаться. Какая разница, если ползти все равно надо? Он ответил сам, без моего вопроса:

– Не бойся, это стандартное средство восстановления для вас, для «электромагнетиков». В «Детском доме» такие всем дают после стенда. Генерация импульса – дело затратное.

Ишь ты, удивился я, как предусмотрительно. Неужели заранее предполагал, что это средство мне понадобится? Может, и предполагал, хитрован хренов.

– Так он мутант… – изумился Зиг Хайль. – Предатели… Продались пришельцам…

– Зря ты сообразил про мутанта, некоторые подробности тебе знать было не обязательно, – произнес Эйнштейн, откровенно передразнивая эту скотину. – Так что извините, кабальерос, но остались вы без вожака. Он сам меня вынудил. – И демонстративно приподнял локоть руки, держащей нож, как бы готовясь к размашистому последнему мазку.

– Нет! – забился рыжий слизняк. – Не-е-е-ет!!! Я никому не скажу!!!

Эйнштейн развлекался и одновременно давал мне время прийти в себя, совмещая приятное с полезным. Я дополз до наших шмоток, нашел баночку и высыпал яркие пилюли себе в рот. Прожевал. По вкусу было похоже на поливитамины.

– Что у вас в мешке? – спрашивал меж тем Эйнштейн.

– Взрывчатка.

– Какая, сколько?

– Си-четыре, шестьдесят фунтов.

– К рентанслятору через ТЭС ходят. Куда шли на самом деле?

– Туда и шли! Но сначала нужно было отдать воинские почести погибшему товарищу, памятный знак поставить. Четыре года готовились…

– Это тот, на железной дороге? В «давилке»?

Один из оставшихся, из тех двоих, что стояли против нас, опустил ружье и сказал ровным голосом:

– Кончай шарами трясти, мужик. Давай как-то разруливать.

– Переговоры? Отлично. Жду ваших предложений, джентльмены.

– Три варианта. Первый – мы кладем ружья и отходим на пять шагов, ты отпускаешь Зига… – Парень вдруг замолчал, забыв закрыть рот.

– Ну-ну, – поощрил его Эйнштейн. – Дальше?

Нет, так и не узнали мы, каковы были эти три варианта. Даже жаль, любопытно ведь, а то я и одного не мог придумать.

Глаза у любителей камуфляжа округлились, челюсти отпали – синхронно у обоих. Что-то такое они обнаружили за нашими спинами. Эйнштейн, понятно, не мог себе позволить оглянуться, опасаясь, что его тупо берут на фу-фу, но я-то мог. И увидел, что к нам приближается давешняя странная компания.

– Там Лопата, – предупредил я Эйнштейна. – Со свитой.

И ощутил с огромным облегчением, что кризис миновал. Время, выигранное боссом, даром не прошло. Я способен был не только говорить, но и привстать на колено и слюни с соплями вытереть, которые бесконтрольно текли из меня еще минуту назад.

Эйнштейн между тем повел себя невероятно, невообразимо чудно́! Секунду он осознавал сказанное мною, а затем…

На счет «раз» оттолкнул Зиг Хайля (тот перелетел через покрышки прямо на руки своим бойцам). На счет «два» круто обернулся и увидел то же, что и мы. «Три» – сорвал со своего рюкзака мотоциклетный шлем и натянул себе на голову. «Четыре» – схватил с земли перчатки из костюмного комплекта, всунул в них руки и пристегнул к рукавам спецкостюма. Все это стремительно – в страшной суете, в натуральной панике. А я думал, он не паникует никогда. Умом подвинулся мой железный босс.

Троица недосталкеров временно забыла про нас. Зиг Хайль заменил отказавший пистолет на винтовку, и вот они, дружно взяв стволы на изготовку, широко и с предвкушением улыбаются, ожидая, когда новые жертвы приблизятся. Это ж красотища какая – мыши сами идут в мышеловку! Ни гоняться не надо, ни в засаде подстерегать…

На счет «пять» Эйнштейн включил плеер, приготовил наушники и на несколько мгновений притормозил. Он сказал мне – торопливо, сумбурно, малопонятно:

– Наушники – чтобы отсечь последний канал. Сквозь громкую музыку ей не пробиться. Мозг и кожа тоже под защитой. – Он показал на голову и перчатки. – Я думал, шлем понадобится против контролера, а получилось вот оно как. Что касается тебя, Питер, то старайся ей противодействовать, ты сильный «элетромагнетик», генерируешь собственное поле. Осознай главное – до сих пор была развлекуха, и она кончилась. Если тебе удастся отстоять свой разум, общаться будем письменно, на планшете. Извини, тянуть больше нельзя…

– Она – это кто? – спросил я.

Все, Эйнштейн воткнул наушники в уши.

О чем он? Контролер, по-видимому, одна из чернобыльских тварей, но мы-то в Хармонте! И что означают его невнятные предупреждения?

Я уложил банку с пилюлями в разгрузочный жилет, надетый поверх спецкостюма, и встал, держась за босса (тот помогал мне). Случайно скользнул взглядом по активистам-разбойникам… ничего не понял.

Посмотрел внимательно.

Застывшие лица с замороженными улыбками. Руки безвольно опускаются вдоль тел, обмякшие пальцы выпускают ружья. Люди на глазах превращаются в манекены, все трое.

– Добрый день, – произнес Лопата. Какой роскошный, сочный баритон. – А мы вовремя.

Больше никто ничего не сказал. Девушка знаком остановила Лопату, и он остался, где стоял, только сбросил на землю два рюкзака. Клетку с животными аккуратно поставил. Крюк молча опустился на землю, задницей в пыль, и положил перед собой… огнемет! Подобрал все-таки, не выдержала душа! Я засмеялся и приветственно помахал ему – он не ответил. Скарабей присел на корточки и принялся увлеченно ковырять асфальт с помощью подобранной где-то ненормально длинной «булавки».

Эйнштейн, оставив меня, выбрал позицию чуть в стороне и пребывал в полной готовности – наблюдал за каждым движением каждого из присутствующих. С двумя «глоками» в руках.

Девушка Натали, не обращая внимания ни на замороженных недоумков, ни на напружиненного Эйнштейна, подошла ко мне. Наконец-то я мог рассмотреть ее в деталях. Более нелепого наряда я не видел никогда – не только в Зоне, а вообще. В Зоне – тем более, здесь это был чистый сюрреализм. Черные колготки, коричневые в клеточку шорты, короткая сиреневая куртка. На ногах – крупные желтые ботинки. Завершала психушку зеленая сумка через плечо. Клеенчатая!

И по пять сережек в каждом ухе.

С ее стройной мальчишеской фигурой все это прокатывало, но представляю, если б девушка была толстушкой.

Натали испытующе взглянула мне в глаза.

– Ты петух, – сообщила она мне. – Скажи по-петушиному «здравствуй».

– Коккей-дадл-ду! – выполнил я просьбу. – А что?

В глазах ее мелькнул испуг. Она взяла меня за руку, за открытое запястье, и потребовала:

– Сделай десять приседаний.

– Извини, – улыбнулся я ей, – и одного не могу. Стою-то с трудом.

Теперь было ясно, чего боялся Эйнштейн и кто такая «она». Было также ясно, что главный в их отряде вовсе не Лопата, а эта вот неформалка. Многое теперь встало на свои места.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она.

– Тебе правду?

– Отвечай, гоблин. – Страх в ее глазах явно усилился.

– Короче, прикид твой… это… удивляет. Мягко говоря. Кто-то бы сказал, вызывающий, я скажу – не по ситуации.

– А, это, – расслабилась она. – Отстой. Я почему-то подумала… О’кей, проехали. На гоблина не обижайся. Ты – сын сталкера?

– Похоже на то.

– Кто сталкер, отец или мать?

Вроде простой вопрос, а я вдруг в ступор попал. И правда, что я знаю о родителях? В свете новых обстоятельств, которые крутятся, как стекляшки в калейдоскопе, ничего не знаю.

– Наверное, отец. Я, правда, с отчимом живу, так что… Короче, так.

– Твой отчим – Макс Панов, – констатировала Натали. – Я должна была с ним встретиться, но слишком медленно его искала… Суки, черт. А приемный сын у него, оказывается, аномал! Это круто. Чего умеешь?

– Вижу электронику и электромеханику. Сегодня выяснилось, что немного владею технокинезом.

– У меня – суггестия всех типов. Вожу на веревочке слонов и собачек. Только с тобой обломалась.

– А с ними со всеми что?

– Лопата и Скарабей, где-то как-то, мои друзья. Крюк пока в трансе, уж извини, я знаю, он твой друг. А эти фрики… – глянула она вбок. – Эти – мясо для веселья.

– В каком смысле?

– Увидишь. А ты, значит, путешествуешь со своим клоуном?

– С кем?

– Да вот, – показала она на Эйнштейна. – С мистером Круглая Голова. Персонаж из бездарного комикса. Не ошибка природы, а продукт бездарной фантазии тупого плоского автора.

– Это мистер Эбенштейн, главный инженер одного из филиалов МИВКа.

– Да знаю я его. Бывший сталкер по прозвищу Антисемит. От меня закрылся, но мы все равно возьмем его с собой. Согласен?

– Попробуй не согласись, – сказал я ей.

– Будем дружить! – толкнула она меня кулаком в грудь и погребла прочь, к горе-разбойникам.

«Мясо для веселья».

– Меня зовут Пэн, – послал я ей вслед. – Питер Пэн.

– Ну и подотрись, – сказала она.

И рассыпала звонкие колокольчики смеха. Юмор, ага.

«Антисемит», – подумал я. «Дядя Эли», ну-ну. Скелеты торжественно выходят из шкафов – смертельный номер, бьют барабаны, публика аплодирует…

Столько человек скопилось на этом «пятачке», подумал я еще. Столько взрослых людей, а все выключены. Например, она утверждает, будто Лопата – ее друг, но ведь это вовсе не значит, что сознание мужика не изменено. С Крюком – понятно, как и с троицей неофашистов. Аутичный Скарабей пока не проковыряет в асфальте дыру до центра Земли, тоже слова не скажет. Эйнштейн добровольно изолировал себя от окружающего мира. Получается, реально – здесь и сейчас – только два нормальных собеседника, и оба подростки.

Она встала перед замороженными радикалами, чуть присела, неловко изогнувшись, и распрямилась, как пружина, издав при этом громкие, чрезвычайно странные звуки. Щелчки и свист. Две-три секунды это длилось, не больше, я и сообразить не успел, что же она такое делает, как звуки кончились.

Меня пробрал внезапный озноб. Ее стрекотание тому причиной? Или просто слабость? Некого спросить.

Зато ожили манекены с приклеенными улыбками. Первым задвигался Зиг Хайль, начав снимать с себя брутальную военную куртку, за ним – товарищи по партии. Сняв куртки, принялись за ботинки, и тогда я заподозрил неладное, а когда дошла очередь до штанов, стало ясно – веселая девочка захотела проверить, какого цвета у героев трусы. Вдруг хаки, как у породистых псов войны?

Эйнштейн сделал мне знак: подойди, мол.

И правда – клоун, стоит дурак дураком, «ничего не вижу, ничего не слышу» (это меня нервный смех чего-то разобрал). С другой стороны, девушка-суггестор на него не может подействовать. Очередной пат.

Как спасти позицию?

Один из пистолетов он убрал в кобуру, второй пока оставил, держа его в левой руке – вместе с планшетом. Правую перчатку отстегнул. На экране было написано:

не выдавай ей папин тайник она безумна

Я ответил так же письменно:

не знаю я где тайник отстаньте вы все

Он тогда:

я беру на себя лопату ты ведьму свяжем обоих и вперед

Я: это вы безумны

ОН: что предлагаешь

Я: договорюсь с ней она вас не тронет

ОН: попробуй но шлем не сниму

Я: давайте условимся

ОН: о чем

Я: на кого покажу пальцем того возьмете на мушку а если я изображу выстрел то стреляйте

Он со значением кивнул: принято.

Натали косилась на нас, но не вмешивалась, не заглядывала на экран, лишь усмехалась. Не против, значит.

Веселье между тем набирало обороты. Троица все раздевалась, и на снятых штанах дело не остановилось, желания Натали, как оказалось, простирались дальше. Или опускались ниже. Может, она любила мужской стриптиз? Я-то к этому зрелищу равнодушен, но она – леди, у них свои причуды. Оставшись безо всего, кроме футболок зеленого колора, парни встали перед хозяйкой, отсвечивая жалким бледным срамом.

– Сталкеры, – прокомментировала она. – Элита, где-то как-то.

– Что с ними теперь? – спросил я. – Траву жрать будут? Трахать друг друга? Домой в таком виде?

– Зачем домой? Хорошие «отмычки».

– В каком смысле?

– Ты дебил? В стандартном, в каком! Что, например, это за фигня, знаешь? – Она показала на вход в автомастерскую.

Открытая дверь висела на одной петле, но фигня заключалась в другом. Пространство, ограниченное дверным проемом, было какое-то ненормальное. Словно стекло там вставили, причем оно треснуло, а осколки сдвинулись друг относительно друга. Честно говоря, я сразу эту дрянь приметил, но когда тебя на мушке держат, как-то не до окружающих диковин.

– Может, что-то новое? – предположил я. – Эйнштейн рассказывал, с аномалиями муть творится, непредсказуемые стали, потому что в Зоне начался ротационный цикл. Это когда…

– Без сопливых знаю, что такое цикл. Сейчас посмотрим, муть или не муть.

– Рыжего оставь мне, – поспешно сказал я. – Сам с ним разберусь, потом.

– Сам – это святое, – серьезно кивнула она. – Заметано… Ты, – ткнула она в парня, который предлагал Эйнштейну разрулить ситуацию. – Повернись к мастерской, она сзади тебя. Шагай к ней, войди внутрь и выйди обратно.

Он оживился и пошел задорно так, с настроением, играя прыщавыми ягодицами. Не колеблясь, ступил в «стекло», а вот с выходом у бедолаги не заладилось. С какого-то момента показалось, что не столько вступил он внутрь, сколько его втянуло. Хрустальная картинка дверного проема исказилась – будто диафрагма фотоаппарата сработала. Большие прозрачные лепестки схлопнулись и раскрылись; человек-«отмычка» даже крикнуть не успел. Кровавое крошево выплюнуло наружу. Смачный плевок, ярда в три радиусом. Отдельные комья, что покрупнее, отлетели подальше, но в целом оставшиеся от тела куски были мелкими.

Фрагменты, как говорят специалисты, защищая рассудок.

Осколки «стекла» перетасовало, и застыли они в новом порядке.

Натали отправилась полюбопытствовать, побродить среди ошметков, высоко задирая ноги и с интересом разглядывая экспонаты анатомического театра, даже, кажется, что-то пнула носочком желтого ботинка, и пока она это делала, я благополучно тошнил в сторонке.

Не привык, школа не та.

Эйнштейн смотрел на меня с сочувствием, Лопата жестко скалился. Крюк, откинувшись на руки, любовался дымкой, постепенно затягивавшей Зону. Скарабей, подняв голову, наблюдал за нами, впервые проявив интерес к происходящему.

– Прикольно, – констатировала Натали, вернувшись. – Раньше не знали, теперь знаем.

Метод проб и ошибок и никакого людоедства, мысленно съязвил я.

– Как назовем эту живорезку? – спросила она с гордостью первооткрывателя.

– Так и назовем, «живорезкой».

– Двоих мудаков берем с собой, «отмычки» нужны, – решила она. – Если что, от «жгучего пуха» прикроют.

– От облака тоже?

Она не поняла иронию.

– Дурак, да? От одиночных и случайных.

– Не знал, что можно человеком прикрыться от «пуха».

– Поживешь с мое, не то узнаешь, мальчик.

– Что у вас в клетке?

– Не «что», а «кто». Два кролика.

– Зачем?

– Ну, точно дебил! А я надеялась, ты меня не разочаруешь, – повторила она слова своей мамочки с теми же гнусными интонациями. И ничего больше про кроликов не объяснила.

– Отойдем куда-нибудь, – предложил я ей и посмотрел на Лопату.

Она глянула на Эйнштейна.

– Ну, отойдем.

Отошли. Лопата задергался. Ревновал, что ли? Ей на это было плевать.

– Насчет моего проводника, – начал я. – Короче, я хочу, чтобы ты на него не воздействовала. И нам по этому пункту надо обязательно договориться, иначе дело не сдвинется.

– Договаривайся, интересно послушать.

Я разозлился.

– Ты, кукла расписная! Привыкла, что двинешь мизинцем, и перед тобой танцуют? С Петром Пановым это не прокатит! Если тронешь Эйнштейна, если его мозг хоть чуть-чуть пострадает, ничего ты от меня не получишь, дура! Считай это ультиматумом.

Она тоже взбесилась – о, еще бы! Покраснела, как мак в июне, пальцы растопырила, чтоб мне в рожу вцепиться. Может, впервые в жизни ее уличили в том, что она кукла и дура?

– Ты, фут с кепкой в прыжке! Кто ты такой, чтоб ультиматумы ставить?! Мания величия?

– Я пока единственный, кто знает, где захоронка Макса Панова. Кстати, что тебе из этого тайника надо, «мочалка» или карта?

Она как на стену наткнулась. Щеки воздухом надула, подержала и с шумом выпустила. Потом сказала – нормальным тоном:

– Карта. Зачем мне «мочалка», если есть «бешеный Рубик».

– «Джек-попрыгунчик»?

– Он же «попрыгунчик», да… Как ты узнал, что мне нужен тайник Макса?

– А зачем еще тебе мог понадобиться мой отец? Опять же – Крюк. Зачем, спрашивается, ты потащила Крюка с собой в Зону, не по своей же воле он поперся? Его маме голову оторвали, а он – в Зону, ага. Ответ простой: чтобы иметь запасную возможность подействовать на меня, вот зачем. Типа я из-за друга все отдам, лишь бы ты со своим громилой ему ничего не сделала. Подстраховка на случай, если подчинить меня не получится. Обломы – штука непредсказуемая. Да, ты не знала, что я аномал, но видела у Эйнштейна защитный шлем. А еще мы могли взять вас на мушку и не подпустить близко. У «железки», кстати, это чуть не случилось, но босс почему-то решил, что лучше сбежать. Твои способности ведь ограничены расстоянием, правда?

– Умнеешь на глазах, – похвалила она.

– А то! Ошиблась ты в двух вещах. Во-первых, у меня нет друзей, ради которых я готов на все, и вообще нет у меня друзей. Надо было брать мою маму, но тебя кто-то опередил. Во-вторых, Крюк – предатель, и мне это известно. Он помог устроить диверсию в «Детском саду», он показал записку от моего папы каким-то сволочам, которые тоже ищут «мочалку». Содержание записки он сдал заодно и тебе. А еще он случайно услышал, куда мы с Эйнштейном направились и через какой КПП будем входить в Зону. Если бы не это, мы бы с тобой сейчас не терли. И ты всерьез надеялась, что ради этого балласта я хоть чем-то пожертвую? Наивная девочка.

Она съела и «девочку». Отмахнулась:

– Фиг с ним, с твоим Крюком. Давай про клоуна, которого ты зовешь боссом. Откуда такая забота о нем? Более скользкого типа мой папа в жизни не знал, а он всякого дерьма повидал. Антисемит – одна кликуха чего стоит! Уверяю тебя, мистер Эйнштейн останется хорошим проводником, сколько на него ни воздействуй. Наоборот, только лучше станет.

– У тебя что, в одном месте чешется – каждого встречного ломать?

– Не каждого, – уперто сказала она. – А вот его – надо, пойми ты, лопух! Зачем нам сюрпризы.

– О, уже «нам»… Давай считать. Ты трижды ошиблась со мной…

– Это почему трижды?!

– Крюк – раз. Моя догадливость – два. Плюс не учла, что я – сын сталкера. Значит, можешь ошибаться и в отношении Эйнштейна. Но дело совсем не в этом, дело в том, что на Эйнштейна мне абсолютно наплевать – как на Крюка. Моя, как ты выразилась, забота – чистейший прагматизм. Мне нужна память этого человека, и память без искажений. Он должен многое мне рассказать.

– Дай пять секунд, и он расскажет все, что ты захочешь.

– Мне нужно не то, что я захочу, а то, как оно на самом деле. Извини, Натали, но ты не знаешь, что происходит с психикой и мозгом после твоих воздействий. Никто не знает. Я сам воздействовал, пусть и чуть-чуть. Результат – всегда, в любом варианте – поломка. Технический объект в этом смысле не отличается от биологического. Мистер Эйнштейн мне нужен целым, а мозг его – неизмененным.

Я выдержал паузу и посмотрел на будущую напарницу моим «особым» взглядом. На людей, как я раньше говорил, это почти всегда действовало, но подействует ли на зрелого и тренированного аномала-суггестора? Не факт. Секрет в том, что я как бы переключаю взгляд, начинаю смотреть не на собеседника, а сквозь, представляя его прозрачным. И, что самое смешное, вижу все, что находится за ним. Может, это иллюзия, и я сам себя обманываю? Кто знает… Она молчала. Такая разговорчивая, и – тишина. Я решил добавить к логике еще и задушевность:

– Пойми, Натали! У нас с Эйнштейном – взаимовыгодный контракт. Потом, когда закончим с делами, забирай его и лепи, что хочешь, а я в сторонке постою, повеселюсь. Но пока не вернемся из Зоны, пожалуйста, не трогай его. Ты говорила, мы с тобой будем дружить. Я – «за»! И если про дружбу не треп, давай заключим собственный контракт.

Она смотрела на меня с таким пренебрежением, если не презрением, что хотелось срочно доллар в кармане найти.

– Ну, что? – не выдержал я.

– Зови меня Горгона, – сказала тогда она.

И у меня отлегло от сердца.

– Привет, Горгона, – улыбнулся я ей.

– Утешь своего клоуна, я до него не дотронусь. Брезгую.

– Слово?

– Чтоб я инсульт перенесла.

Я содрогнулся. Про инсульт – было на полном серьезе, настоящая клятва. Понимаю, превратиться в растение для человека, привыкшего крутить мир на пальце, – страшнее смерти. В такое слово нельзя не поверить.

– Можно ему оставить шлем на голове? Ты не обидишься?

– Шлем оставь, но памперс ему замени.

Я вернулся к Эйнштейну и вынул из его ушей наушники. Он не противился, хоть и напрягся. Перчатки снял сам.

– Порядок, – успокоил я его. – Заключили сделку. Пока мы в Зоне, вы как мой проводник – лицо неприкосновенное. На воле, к сожалению, не будет никаких гарантий.

– Это еще вопрос, где воля, где неволя. Но спасибо тебе…

– Почему вы ее просто не пристрелили, эту чертову социопатку, дядя Эли? Вместе с ее Лопатой?

– Я мог бы сказать, что она по нашу линию фронта, хотя сама о таких вещах не думает, и что она будет нам крайне полезна. Но, видишь ли, ответ в том, что я сталкер, а не убийца.

– Что, есть разница? – не поверил я ему.

Натали-Горгона собрала группу, включая голозадых «отмычек», которым так и не дала команду одеться.

– Слушай сюда, народ. Цель прежняя – Сити. – Она показала направление. – Главный на марше – Антисемит, слушаться его, как меня. Это тебя касается, Лопата. Кто пойдет впереди, кто за кем дальше, решает он. Слышишь, клоун? Используй этих придурков, которые вас чуть не замочили, как считаешь нужным, карт-бланш тебе. Хочешь – будут «отмычками», хочешь – носильщиками. Но пукалки свои сдай, их понесет Лопата.

– Один «глок» мне, – быстро вставил я.

– О’кей, это честно.

Эйнштейн отстегнул кобуры от комбинезона.

– И последнее, касается всех. Кому здесь жить, а кому подохнуть, решаю только я.

– Это решает большая Хозяйка. – Эйнштейн обвел рукой окружающее пространство. – Все, кто думает иначе, кретины и смертники.

Натали скривилась:

– Ну и отсоси у своей Хозяйки. – Повернулась ко мне: – А знает ли твой дядя Эли, что «Душевую» охраняет «мясорубка»?

– Что за чушь, – возмутился Эйнштейн. – Не было там «мясорубки»!

– Отстал от жизни. Теперь есть и требует жертв. Ротация рулит. Папа сказал, концентрация аномалий у всех значимых объектов Зоны резко увеличилась, а он такие вещи знает получше вашего Института. «Душевая» – объект не из последних.

– За счет чего могла увеличиться концентрация аномалий?! – продолжал горячиться Эйнштейн. – Откуда они возьмут дополнительную энергию?! Подпитка за счет жертв – несерьезно, нас тут слишком мало. Доказано же, количество аномалий в Зоне остается примерно одинаковым, они только перераспределяются, ротируются, меняются качественно…

– Усохни, очкарик, с энергиями без тебя разберутся. «Мясорубка» там есть, Пэн. И вот я хотела уточнить, кого твой босс собирался использовать как «отмычку», чтобы войти в «Душевую»? Вы шли вдвоем. Значит, кого-то из вас двоих – тебя или себя. Прикольный выбор, правда? Покумекай об этом, Пэн.

– Наткнувшись на «мясорубку», я ушел бы обратно, – спокойно ответил Эйнштейн, тоже адресуясь ко мне. – Не о чем тут кумекать. Зато мисс в отличие от глупого клоуна про «мясорубку» знала. И кого намечала в «отмычку» она? Покумекай.

Малая хозяйка заразительно, со вкусом засмеялась.

– Клетку с кроликами видите? И зачем, по-вашему, мы их перли, вы, два дебила? Те же «отмычки», только не люди!

– Выдвигаемся или как? – напомнил о себе Лопата.

Волшебный баритон! Мужику бы на сцене царствовать, а не за «колючкой» грязь месить.

– Выдвигаемся, – согласилась она. – Где-то как-то…