И прошу заметить, я не утверждаю, что все тем поздним вечером были трезвы как стеклышко, кроме Ани, разумеется. Та снова тяжко вздохнула, пережидая как наше революционное постановление, так и околонаучную полемику.

— Боюсь, мне придется выступить в роли следователя прокуратуры. К счастью, я их неплохо знаю, и прошу на меня не обижаться, не протестовать и отвечать честно, поскольку это, — она помахала бумажками Клары, — подтверждает мои подозрения. Я могу начать допрос?

Никогда еще столь казенный вопрос не встречался с таким бурным энтузиазмом.

Аня, женщина ангельской красоты, ей бы добрых фей играть в сказках, превратилась вдруг в ангела мести с огненным мечом в руке и обрушила на присутствующих град вопросов.

— Отчет пани нуждается в уточнении. Кто такой Севериан? Вы его знаете?

— Нет. В жизни не была знакома ни с одним Северианом. И мне показалось, что Мариэтта тоже. Она как-то так произнесла это имя, будто и не имя вовсе, а иностранное слово. Во всяком случае, мне так показалось, хотя, может, что-то было в ее тоне?

Из записи на сотовом следовало, что было.

— Вы можете перечислить всех знакомых Олдяков, обоих, и его, и ее?

— Не знаю я их знакомых.

— Вы же с ним вместе работали!

— Но я не сидела с ним в офисе. Я там бывала только время от времени, заходила за рукописями, встречалась с переводчиками, делала корректуры, кого-то, конечно, видела… О, секретарша! Секретаршу я видела, пани Изу, но фамилии не знаю.

— А эта Мариэтта Олдяк?

— Знаю только, что она часто заглядывала в издательство, а меня терпеть не могла.

— А не проще самих Олдяков спросить? — с издевкой подсказала Малгося, безуспешно пытаясь вскрыть без помощи ножниц упаковку фисташек.

— Больше двух лет, как уехали из Польши, — неохотно ответила Клара — Сменили постоянное место жительства.

— Подружки ее! — торопливо вмешалась Мартуся, — Пани Иза могла бы знать…

— Некая Иза работает в «Парнасе», — сообщил Витек, занятый главным образом снабжением гостей выпивкой и льдом.

Я вдруг обнаружила, что потягиваю белое вино со льдом, хотя мне казалось, что до этого было красное; интересно, когда произошла замена? А может, мне только показалось?..

— Ты откуда знаешь? — заинтересовалась я.

— У меня там друганы, захаживаю к ним, слышал как-то, пусть пани Иза это отнесет по части бюрократии. Сам я ее не видел, а если видел, то не в курсе, так как понятия не имею, как пани Иза выглядит.

— И давно это было?

— Пару месяцев назад.

Аня слушала внимательно, смирившись с несколько хаотичной помощью при допросе и время от времени делая себе пометки. Затем сформулировала изысканную просьбу:

— Будьте так любезны сообщить мне имена друганов.

Витек немедленно сдал троих приятелей, вне всякого сомнения, добропорядочных граждан, которым контакты с законом никак не могли повредить. Аня записала их имена. Я тоже придерживалась мнения, что следует отыскать секретаршу пани Изу, которая в силу своей профессии должна была немало знать о своем экс-шефе и его супруге, а у той супруги могла быть доверенная подруга, а та подруга могла бы порассказать, и так далее. Что же до друзей экс-шефа, которого я и сама неплохо знала, то о его доверенных лицах нечего было и мечтать: сам он не верил никому, а уж ему — и подавно. Упомянутый Витеком «Парнас» был гигантским многопрофильным издательством, но и в нем отыскать человека, чье имя и род занятий вам известны, — отнюдь не бином Ньютона. Правда, пока оставалось неясным, кто должен был искать и зачем, но главное — иметь перспективу.

Аня со свойственным ей изяществом продолжала допрос Клары:

— Вы точно слышали его голос?

— По всему дому гремел, но недолго, пока записывался на автоответчик, потом уже едва слышно было.

— Он говорил свободно? Не по принуждению?

— Де нет. Не чувствовалось, что на него давят или что боится кого. Просто торопился и злился, только и всего.

— Из обвинения, что вы шлялись по Мировскому ранку, следует вывод…

Клара страшно возмутилась:

— Да не могла я быть на рынке, я же сказала, что была у художника! Долго! А потом — у Иоанны, поэтому и хотела проверить даты!

— Это нам уже известно, — попыталась успокоить ее Аня. — Похожая фигура, прическа, одежда..

— Она мне назло этот фасон скопировала! — возмущенно воскликнула Клара, продолжая бушевать. — Была в издательстве, когда я в нем пришла, я первая купила, маленькая партия меховых жакетов, и только в «Панораме», а эта гадина такой же заказала!

Страшнее обвинение трудно было придумать. Аня прекрасно поняла суть дела, не подвергала сомнению порядок приобретения предметов гардероба, но попыталась вытрясти из нее некоторые подробности.

— Не видя лица, легко ошибиться, особенно если свидетель находился в возбужденном состоянии. Где именно вы якобы находились на Мировском рынке. Подчеркиваю — якобы!

«Якобы» слегка притушило Кларино буйство.

— В разных местах.

— Попрошу точно указать.

— На галерее. Внизу. В мясном отделе. В овощном. В туалете. Везде.

— Туалет не являлся причиной обиды?

— Что? Нет, не туалет, а то, что я вроде как убегала. Носилась, как с пропеллером. Это цитата.

— А когда вас звали, вы убегали еще быстрее?

— Вот именно. На помойку. Предпочла помойку… поклоннику.

— Обиделся, — буркнула себе под нос Мартуся, явно проникшие сочувствием.

— Любой бы обиделся, — вполголоса поддакнула я. — Особенно кретин.

— Минутку, — урезонила нас Аня. — Из чего следует, что госпожа Олдяк посетила также мусорную свалку. А в руках у вас ничего не было?

Клара оживилась и сменила гнев на милость:

— Очень даже было! Только не у меня, а у нее!

— Разумеется, у нее. Просто чтобы не путаться…

— Да ладно… Гнусные инсинуации. — И все это я делала специально, ему назло, ничего не покупала, с самого начала таскалась с доверху набитым большим целлофановым пакетом, а потом удрала на свалку и пропала.

— После посещения свалки вас больше не видели?

— Вот именно. Исчезла. Назло.

Клара явно до сих пор не могла пережить казацко-татарских инсинуаций.

У Ани имелся солидный опыт проведения судебного расследования. Выводы были готовы через три секунды.

— Получается, что пани Олдяк помчалась на Мировский рынок с выкупом, оставила его на помойке и как можно скорее улетучилась. Некто, возможно переодетый бомжем, забрал пакет. Этот ваш… навязчивый обожатель не упоминал, что там крутился какой-нибудь, скажем, соперник?

— Нет. — Клара так удивилась, что даже перестала злиться. — Странно, ведь он должен был как раз что-то в этом роде заподозрить! Но если настоящий бомж… вряд ли принял бы его за конкурента…

— А может, какая бабушка-старушка-нищенка? — подсказала, горя желанием помочь следствию, Мартуся.

— Людей там было много?

— Откуда мне знать? Меня же там не было! Обычно бывает много. Столпотворение.

Много людей… Столпотворение… Что-то у меня внутри звякнуло. Уже второй раз, а в первый вовсе не касалось никакой замаскированной тетки, тетка вылезла сама и заглушила воспоминание. Чтоб мне раньше вспомнить!

— Ну и идиотка же я! — Мое заявление прозвучало так громко, что все обернулись, прервавшись на полуслове. Я вскочила было со стула и тут же плюхнулась назад. — Двойная идиотка, в квадрате, — добавила я для тех, кто еще не понял.

Никто не возражал, надеюсь, из вежливости, но причины столь неожиданной самокритики всех интересовали. Я охотно объяснила — мне не жалко, следствию, правда, это ничуть не помогло.

Дело о похищении многолетней давности, в которое я в некотором роде была замешана, помнилось весьма туманно. Много людей, столпотворение и торговая точка смутно маячили где-то на самом дне памяти. А на дно были запиханы по ненадобности, так как я все подробно записала сразу же после события, так, на всякий пожарный. Записала и успокоилась, нечего память перегружать. Компьютеров тогда не было, я печатала на электрической пишущей машинке, на плохой бумаге, может, даже на оборотках. Потом засунула эти листы куда-то, потом был переезд, и где они сейчас находятся — бог весть.

Рассказав все это, я проявила твердость и наотрез отказалась немедленно приступить к поискам своих записей. Завтра найду. Весьма вероятно, что это пойдет на пользу следствию, очень даже может быть. Но только завтра!

— Уже и так завтра, — подсказала Мартуся и простонала: — Боже правый, а мне утром ехать в Краков! И я все пропущу!

Она и не предполагала, что ее ждет в Кракове.

* * *

К вящему своему удивлению, записи я обнаружила на следующее утро практически сразу и тут же все вспомнила: как вчера это было.

Двенадцать лет назад позвонил мне некий Ромек Навольский, с которым я училась в средней школе.

— Ну, я тебя и обыскался! — воскликнул он с облегчением. — Пока хорошенько не пораскинул мозгами… Это Ромек Навольский, может, помнишь такого?

Еще бы не помнить?! С ума сойти!

— Да ты вроде в ранней молодости не страдал тугодумием. Сколько лет! Как я рада тебя слышать!

— Не уверен, что я тебя сильно порадую, и вообще, заранее извиняюсь, но мы можем встретиться?

— С превеликим удовольствием! Какие будут предложения?

Ромек, похоже, чувствовал себя неловко.

— Знаешь, все не так просто, погоди-ка, давай где-нибудь в городе, ну, в определенном месте…

— Где и когда? — осторожно поинтересовалась я. — Я чувствую, ты что-то не договариваешь. Или я ошибаюсь?

Три секунды тишины.

— Ну, ты гляди, сразу фишку рубишь, а я не собирался вот так — с места в карьер, думал начать осторожно и дипломатично, да что уж там! Проблема у меня.

— Ну, не тяни, плюнь на дипломатию, мне уже интересно.

Снова три секунды.

— По моим сведениям, у тебя ненормированный рабочий день. А я тут немного замотался, да и потом цейтнот… Давай рядом с моим домом… «Мозаика» на Пулавской, сразу за…

Я не дала ему закончить:

— Знакомое заведение. Когда?

— Это ж надо, столько лет, столько зим, а ты совсем не изменилась. — Теперь Ромеку потребовались только две секунды. — Лучше прямо сейчас. А я тебе никак не…

Я взглянула на часы.

— Никак. Буду там… Подожди, дай прикинуть… Через десять минут, раз уж так горит.

— Горит. Через десять минут в «Мозаике». Ничего если я без цветов?

— Окстись…

Спустя одиннадцать минут я входила в «Мозаику».

Ромека легко было узнать даже через сорок лет. Самый красивый из посетителей, вылитый Грегори Пек.

Мы ходили в одну школу, но он — на класс старше, а я тогда была влюблена одновременно в рыжего и в другого, тоже похожего на Грегори Пека, а еще немного в парня лучшей подруги, но из благородных побуждений не стала его заносить в списки потенциальных ухажеров, так как это было бы по отношению к ней порядочным свинством. С Ромеком я попросту дружила и полагала, что он один за мной не ухлестывает, а значит, отличается в лучшую сторону. Лет через пятнадцать мы случайно встретились, наши дети, понятное дело — не общие, уже пошли в школу и тогда он признался, что был жутко в меня влюблен, но скрывал, а не бегал за мной из гордости, и чтобы не умереть молодым, задавленным в толпе. Конечно, он преувеличивал, но я все равно была ему за такие слова страшно благодарна. Сейчас же меня мучило любопытство, что ему так; срочно понадобилось от меня через столько лет.

Из легкомысленных напитков мы выбрали пиво, из чего следовал однозначный вывод, что вряд ли будем праздновать, скорее наоборот.

Я угадала.

— Не стану валять дурака со всякими дипломатическими прибамбасами, — сразу признался Ромек, очень расстроенный и смущенный. — Я рад тебя видеть и всякое такое, но мне нужен твой совет, причем срочно.

— Насчет радости — взаимно, а вот насчет совета ты меня, случаем, не переоцениваешь?

— Ну, надеяться-то можно?

— Даже нужно.

— У моей сестры есть внучка. Ты мою сестру помнишь?

— Завязывай с идиотскими вопросами! — возмутилась я.

Как можно было не помнить его сестры? Вот это была девушка! Старше нас на несколько лет, мало что красавица — еще и умница, и с характером! Замуж вышла уже на втором курсе, я случайно попала на ее свадьбу и искренне ею любовалась. Представьте, даже не завидовала. Кому придет в голову завидовать, ну, к примеру, яркой звезде на небе? Смотрят с восхищением, любуются, и все. Произведение искусства, чему тут завидовать?

Я знала, что она с успехом окончила Медицинскую академию и работала по специальности, слышала краем уха, что мать помогает ей растить детей, только и всего. Быстренько подсчитала в уме — да, вполне могла иметь внучку.

— Эту внучку похитили, — досказал Ромек и умолк.

Признаюсь, удивил. Странно он это произнес, будто похищение ребенка — не большая беда, ну, как ключи от квартиры посеять или старые часы.

Постой-ка — ребенка?

— А сколько ей лет? — спросила я подозрительно.

— Двенадцать.

— С ума сойти…

Я даже растерялась, о чем сначала спрашивать, уставилась на него и тупо молчала. Ромек заерзал.

— Как бы тебе это… Сам не знаю, как объяснить. Дело не столько страшное, сколько хлопотное. Никто в семье не знает, с какой стороны… Вот я и решил к тебе подъехать… по части милиции, то есть теперь полиции. Говорят, в этой структуре такой бардак, что лучше и не рассчитывать.

Я наконец-то оклемалась.

— Погоди. Да, сейчас время трудное, реформа у них. Давай-ка по порядку. Во-первых, когда?

— Похитили? Позавчера.

— Во-вторых, как?

— Точно не знаем.

— Откуда?

— Вроде из магазина. Точнее, рядом с «Билли» на углу Хелмской и Черняковской…

— «Билли» знаю. Что она там делала?

— Ничего особенного, зашла после школы за покупками, они с домработницей хотели что-то испечь. Подожди, там дело сложнее, сейчас расскажу… Родителей ее как раз нет, племянница с мужем сидят в Штатах, нет, не эмигрировали, по приглашению какой-то клиники, исследования, консультации, они оба биологи, через месяц возвращаются. Кася живет у дедушки с бабушкой, то есть у моей сестры, на Черняковской, неподалеку от этого проклятого «Билли». Пошла в магазин и не вернулась. Точнее, поехала на велосипеде. Велосипеда тоже нет.