Гораздо позже Патрик нам признался, что успел это прочитать и поэтому вдруг вспомнил самолетную байку про зайца.

Патологоанатом с найденной головой уехал, а вся компания перешла на другую сторону аллейки, на родину таинственного убийства.

И тут следствие началось заново.

* * *

— Ты пока никуда не уезжаешь? — с беспокойством спросила Баська на следующий день. — Потому что я хотела тебя занять своими делами. Ну, не то чтобы очень, но все-таки.

— Можно и очень. Я никуда не еду сейчас, только под конец зимы.

— Пока и начала зимы не видать. Мы можем прямо сейчас встретиться?

Баська поймала меня по мобильнику, я находилась поблизости и поехала к ней. Патрика не было, зато чай был готов. На столе помещались только стаканы и пепельница, остальное пространство — весьма немалое — устилали фрагменты разодранного альбома, журналы и поваренная книга — антикварная литература из беседки.

Я вопросительно посмотрела на Баську, но она досадливым жестом отмахнулась от макулатуры: мол, не важно.

— Да нет, не в этом дело. То есть и в этом тоже, но об этом потом. Сейчас у меня дела поважнее. Вопрос в людях: кроме этой подозрительной Марленки, там, на том участке напротив, отыскались еще три штуки, а потом еще кто-то пришел. Кто они все? У меня нет времени на всякие дипломатические цирлих-манирлих.

Я уселась у стола возле стакана с чаем. Это Марленка-то подозрительная? Интересно, почему. Ладно, отложим пока и этот вопрос.

— Я тоже особой любви к дипломатии не питаю. Не знаю, как тебе точно объяснить, хотя я там со всеми знакома со времен царя Гороха. Две штуки, кажется, это моя родня по двоюродной тетушке, седьмая вода на киселе, моему забору двоюродный плетень, что-то в этом роде. А одна — не то приятельница, не то свойственница, через какого-то там мужа или деверя, остальные еще более дальняя родня. Вот у некоторых эти степени родства от зубов отскакивают, а у меня нет. Я уже давно в них запуталась.

— А та, истекающая ядовитыми миазмами, это кто у нас будет?

Я ни секунды не сомневалась, что речь идет о Леокадии. Она так страшно ехидствовала, что я диву давалась, как комиссар это терпит. Я объяснила Баське, что это дальняя родня, они с Паулиной — сестры и достались мне в наследство от моих родных теток.

— Тогда получается, что тот тощий доходяга не из твоей родни? Друг дома?

— И обожатель Паулины. Феликс. Все сходится. Он худой, но жилистый. Сильнее, чем кажется.

Баська задумалась над стаканом чая.

— Феликс! Ну надо же! Я знала, что его как-то зовут. Смотри-ка, я этих людей вообще не знаю, но все-таки помню. Все мне вспоминался какой-то Феликс, да и Марленку я хотя бы раз, но видела, она была еще совсем девочкой. Но она почти не изменилась. Давние времена. Погоди, подсчитаю… семнадцать лет!

— Что — семнадцать лет? — спросила я, нарушая Баськину задумчивость.

— Прошло.

— На то и годы, чтобы проходить. С какого момента? Это об этом ты вчера упоминала?

— A-а… Нет, я не о том. Другая тема. Подожди, только чтобы у меня ничего не перепуталось. Феликс, говоришь… Что-то мне смутно вспоминается.

Баська снова замолчала. Я терпеливо ждала.

— Наверное, придется мне перепахать всю квартиру, — вздохнула она наконец. — Понятия не имею, где лежат старые завещания пятидесятилетней давности.

— Не исполненные?

— Исполненные, но все еще имеющие силу. В них есть какие-то статьи и оговорки, какие-то дополнительные данные, словом, разные вещи… Весь семейный склад макулатуры постепенно достался мне в наследство. Я никогда в жизни в это не вчитывалась, но постепенно начинаю понимать, что в этих бумагах-то все и дело.

— Может, проблема не в твоей памяти, а в том, о чем именно эти бумаги напоминают?

Баська посмотрела на меня, закурила, но по-прежнему молчала. Моему терпению пришел конец.

— Пока ты там на что-то решаешься, я бы очень хотела узнать, почему Марленка у тебя «подозрительная». Ведь не потому, что семнадцать лет назад она была маленькой девочкой?

Баська заговорила.

— На ее месте каждый был бы подозрительным, — сказала она. — Но это отдельная тема, довольно паршивая. А сейчас Марленка могла бы быть шпионкой. Только я сразу скажу, что она не шпионка и шпионить не будет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что в противном случае у двоюродной бабушки не было бы зарослей, Марленка бы пропадала там днем и ночью. И пыталась бы завязать дружбу с моей родней, а не с твоей. А она пятнадцать лет, или сколько там прошло, даже туда не заглянула, так что всякий шпионаж отпадает, разве что совершенно неудачный. Но моим подозрениям это не мешает.

Различные подозрения начали возникать и у меня, поэтому я предпочла оставить тему в покое, тем более что Марленку я знала, можно сказать, с детства.

Куда интереснее было заняться проблемами Баськи, которые просто висели в воздухе.

— Если мы уже наговорились о моей родне, может, скажешь, в чем на самом деле закавыка?

Баська глубоко задумалась, мрачно посмотрела на помойку на столе и вздохнула.

— На самом-то деле, — доверительно призналась она, — мне эта поваренная книжка совершенно не сдалась… хотя она и хороша до потери пульса… но я сразу знала, что мне нужен вот этот, прости господи, альбом. Это он мне о чем-то напоминает. И весь этот скандал я затеяла с надеждой, что мне удастся его заграбастать, и ведь получилось! Теперь я рассчитываю на тебя, потому что не знаю, в чем тут загвоздка.

— Честно говоря, я тоже не знаю. Но догадываюсь, что эти фрагменты кладбищенской архитектуры… вот тут, кажется, песик кусок отъел, ему не понравилось, и он вернул странички обратно… напомнили тебе о разбросанном по всей стране наследстве предков, о котором ты начала говорить, а мент тебе помешал.

— Песик! Пасть-то у него была, должно быть, крокодилья… Не просто напомнили, а прямо таки вопияли. Но я так ничего и не вспомнила, тем более того, при чем тут Феликс.

Я выпалила первое, что пришло в голову:

— Кладбища древние, а он — из старой аристократии.

— Тоже? Как склепы и часовни?

— Нет. Как ты.

— У-у-у… — кисло протянула Баська, пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

— Никакое не «у-у-у», ты только посмотри, какой он худой! Вся настоящая старая аристократия так выродилась, что на ней жир не держится. На себя вот посмотри.

Ясное дело, что худобой Баська Феликсу и в подметки не годилась, ведь пожилой возраст свое берет, да и какие-то проблемы со здоровьем у Феликса тоже были, о чем Паулина и Леокадия сплетничали так свирепо, что и мне в уши надуло.

Баська же была среднего роста, очень худая, но косточки у нее были тонкие и нигде не торчали — в отличие от Феликса.

— У толстых жизнь короче, — пробормотала она, хмуря брови. — Ну вот смотри сама, я этого Феликса не знаю, в жизни его не видела, как же я могла про него вспомнить?

Баська заразила меня своей проблемой, и я всерьез задумалась. Надо было бы принять во внимание старые времена, лет эдак: двадцать пять тому назад, а то и тридцать. Вряд ли Баська обращала внимание на худых и толстых в возрасте четырех лет, потому что какое ей тогда было дело до таких вещей? Хотя — кто ее знает?

— Он на тебя ужасно таращился во все глаза, — задумчиво заметила я.

— Кто?

— Феликс. Все пялился и пялился. Все время.

— С омерзением?

Я удивилась:

— Что ты, вовсе нет. Почему с омерзением?

— Ты сама сказала «ужасно».

— Я имела в виду «ужасно внимательно».

— Наверное, я ему тоже показалась знакомой, я ему кого-то напомнила, — решила Баська. — Интересно, кого.

Я предположила, что, может статься, когда-то семьи Баськи и Феликса были знакомы. Четверть века назад Феликс уже точно был взрослый, я сама была этому свидетелем.

Из вчерашних допросов явно следовало, что юридически хозяином участка является именно Феликс, потому что в свое время его признали человеком рассудительным, добропорядочным и честным, устойчивым ко всяким глупым идеям и не легкомысленным в отличие от остальных членов семьи.

— А я об этом даже не знала, — сообщила я Баське. — Или, может, и знала, но не обратила внимания…

— Может, я тоже на что-нибудь не обратила внимания?

— Возможно. А что, если на него, как на добропорядочного и рассудительного, взвалили твое поделенное на кусочки наследство? Может, ребенком ты не обратила внимания, но что-то случайно услышала?

Баська с сомнением покачала головой.

— Нет, что-то не сходится. Тогда я не нашла бы сокровищ за огарком свечи у двоюродного дедушки. Если он рассудительный человек, то не допустил бы такого идиотского рассеяния ценностей. Но, возможно, он что-то знает, что-то когда-то слышал и смутно помнит. Теперь он услышал мою фамилию и спать не может — все ломает голову, откуда ее знает.

— Возможно, — согласилась я. — Будь у него твое наследство, он бы, наверное, об этом знал и дал бы тебе это понять. Разве нет?

— Ничего он мне не дал. Ладно, теперь о другом… Может, и тебя осенит, потому что мне все время упорно кажется… — Она на миг умолкла. — Скажу тебе всю правду. Плевать я хотела на то, кто кого там грохнул в той садовой яме, но ты сказала нечто такое…

Я сразу догадалась, какую тайну Баська хочет мне открыть, только тайна упиралась руками и ногами, не желая выходить на свет Божий. Я потеряла остатки терпения, к дьяволу такт и щепетильность! Ничего Баське не сделается!

— Ну! Что я такого сказала? Вообще-то я много чего говорила, но что именно ты имеешь в виду?

— Насчет той лопаты…

Вот же холера! Мой компьютер под темечком мгновенно выполнил титанические расчеты. Безмятежность ускакала прочь кабаньим наметом, а внутри все слегка напряглось.

— Не исключено, что в этом есть какой-то смысл. Продолжай, — сухо разрешила я.

— Потому что я тоже знала только одного такого. Очень талантливого. Мне кажется, мы обе думаем об одном и том же?

Разумеется, мы обе думали об одном и том же, но я не ожидала, что Баська отважится на искренность. Мне тоже совсем не хотелось изливать душу, свои личные переживания я предпочитала скрывать.

— Не строй иллюзий, мы явно думаем об одном и том же. Но что-то мне подсказывает, что эта тема бесконечная. Ты же не собираешься обсуждать психические извращения? Ты трусоватостью никогда не отличалась, бессонницей на этой почве страдать не будешь…

Баська тут же спохватилась.

— Ты права. Меня гораздо больше интересует шанс вернуть свое добро, хотя не могу ручаться, что тут одно с другим не связано…. Не хочу жить на грани нищеты, а тут, может, что-нибудь и выгорит… Просмотри этот альбом внимательно, если времени не жалко.

Ошметки альбома выглядели хуже, чем морда старой карги. Сырость крепко завладела страницами, они жутко скукожились, выцвели, некоторые снимки вообще нельзя было разобрать. Изысканная мелованная бумага плохо перенесла пребывание в беседке. Можно было угадать только часть пейзажей, гробниц и часовен, декоративных оградок, фрагменты плит, скорее всею гранитных или даже мраморных. Вычурные надписи были почти нечитабельны. Старинные жилые строения выглядели примерно так же. Одно потеряло целый этаж: вообще-то он существовал, но как-то странно размазался и выглядел желтой тучкой, через которую изредка просвечивала черепица.

— Памятные фотографии имений предков? — спросила я неуверенно.

— Понятия не имею. Но это вот склеп дедушки, я уверена.

— Который?.. А-а-а, этот. Какого? А-а-а, двоюродного… Значит, это памятные фото, только обошлись с ними плохо.

— Если бы то должны были быть места захоронения… то есть, я хотела сказать, тайники с движимым имуществом, которое мне так и не досталось, мне с этого и так пользы не будет, потому что где я эти виллы теперь искать буду? После стольких войн и переворотов? К тому же все по кусочкам, нигде цельной картины не найти.

Я сосредоточенно, хотя и без особой надежды, смотрела на фрагменты строений. Вот если бы попасть в одно из этих мест и встать перед домом с фотографией в руке…

— Адреса этих твоих предков у тебя, случайно, не сохранились? Где у них были вотчины и пажити? Потому что я, например, знаю, где мои прадедушка и прабабушка жили до Первой мировой войны, а у пращуров с другой стороны есть склеп на Повонзках с 1847 года, и я его обязательно найду, приложив некоторые старания. А у тебя что?

— У меня лично пока склепа нет, — очень вежливо заметила мне Баська. — Я тут сижу вполне себе живая. Но вообще-то ты права, в этой семье веками никто не выбрасывал бумаги, поэтому у меня так тесно. Ирония судьбы: бумажное наследство уцелело, а ценности черти взяли.

— Не взяли, а спрятали. Оставили тебе надежду.

— Надеялась я вчера, когда этот вулкан следственной энергии допрашивал подозреваемых. Понимаешь, тут — чужие люди, там — мои смутные воспоминания, атмосфера напряженная, я все надеялась, что кто-нибудь о чем-нибудь проболтается, и я о чем-нибудь случайно дознаюсь. А тут — фига с маком. И эта лопата меня напугала…

— Вот именно, — буркнула я вполголоса. — Лопата…

* * *

Вчерашний допрос прошел прямо-таки блестяще, но через два дня Возняк распорядился провести второй.

И снова на участках.

Он как следует постарался и получил комплект свидетелей — просто загляденье: обе части, для скелета и для головы… Ну как они могли не знать друг друга? Только одна особа знала и тех, и других, но именно эта особа была как раз совершенно бесполезной, потому что десять лет назад ее черти носили неизвестно где и она ни о чем не ведала. Мерзостная баба.

Насчет десяти лет он был полностью уверен. Патологоанатом не ударил в грязь лицом: пока скелет не отправили в архив вещдоков, он созвал настоящий консилиум. С ним совещались четверо коллег, в том числе один опытнейший патологоанатом. Один ортопед, один анатом и один педиатр, потому что такой великолепно развитый и нигде не поврежденный скелет не мог в детстве, в отроческие годы, быть хилым уродом. Его же не в клетке держали! Сильный, живой и энергичный мальчик — каким чудом он сумел не получить вообще никаких травм?