— Ну да, через него. То есть я с ней тогда встретилась второй раз в жизни, и так она в моей жизни и осталась, а тут выяснилось, что они с дядюшкой знакомы. А потом она мне устроила протекцию на этом участке. Только я тут не сразу прижилась, сразу не осмелилась, какое-то время показывалась время от времени…

— А что дядюшка? — безнадежно спросил Возняк, тоже садясь на плетеный стул, который угрожающе затрещал, и сам понял, какой глупый вопрос задал.

Марленка вовсе не сочла вопрос глупым. Она поправила разъезжающийся на ящике шланг и принялась оживленно рассказывать.

— А с дядюшкой вышло странно, какие-то сложности. Тут столько говорилось о том, что должна быть такая стеклянная оранжерея, и кто-то обещал, пани Иоанна рассказывала. Но все это было давно и неправда, ничего не получилось, а выходило, что сделать все должен был как раз дядюшка, и пани Иоанна про него и говорила. Но сюда я его привела один раз, а потом он сам тут зацепился. Я с ним тогда не встречалась, потому что была уже в выпускном классе, и здесь бывала наездами. А пани Иоанны тогда тут вообще не было, она уехала, и мне показалось, что они разорвали все отношения. Может быть, из-за одной такой тетки… Но потом дядюшки уже не было, оранжерею он не построил, остался не то парник, не то компостная яма, а дядюшку я до сей поры не видела и понятия не имею, что с ним творится. В родне тоже никто ничего не знает, и вообще моя семья его почти не помнит. Да и родни у нас почти не осталось… Сами видите, какой идиотизм: никто его на самом деле не знает, а я в детстве считала, что это дядюшка. Где смысл, где логика? Разве что моя тетка его знала, но она за это время умерла. От рака. Тут уж ничего не поделаешь.

Возняк жадно слушал ее рассказ и внимательно вглядывался в Марленку. Шланг на ящике под Марленкой не был связан и постоянно разъезжался. Марленка явно чувствовала, что он вот-вот разъедется окончательно и она соскользнет с него, как с горочки, прямо под ноги комиссару.

Поэтому она предусмотрительно уперлась ногами как следует, поддерживая равновесие. Сама того не ведая, позу она приняла при этом несколько странноватую, но крайне привлекательную.

Ноги у нее были очень красивые, и Возняк не мог оторвать от них взгляда.

— Это уже так давно было, а вы столько помните, — сказал он, потому что ничего другого не пришло ему в голову.

Марленка покачала головой:

— Вы же сами видите, что помню путано. А это был человек, которого, собственно, невозможно забыть, мне кажется, — такое чудо-юдо редко встречается. Не знаю, что с ним сейчас происходит, и лине очень странно, что эту оранжерею он до сих пор не сделал, потому что он был невыносимым трудоголиком. Вечно все поправлял, чинил, совершенствовал.

Сведения о предполагаемом злодее друг другу не противоречили, все сходилось, и Возняк снова вдохновился.

— А где он жил, вы, наверное, знаете?

— Ну что вы. Понятия не имею. Если кто-то и знал, то только та моя покойная тетка. Она тоже насчет него вела себя очень таинственно. Погодите, я какие-то глупости несу. Как: дядюшка мог делать оранжерею, если там внутри лежал скелет? Вдруг дядюшка испугался?

— Может, он сам туда этот скелет уложил?

Вопреки опасениям Марленка потрясения не выказала, Она снова поправила под собой шланг и слегка изменила позу.

— Ну, не знаю… — задумчиво протянула она — С точки зрения физических сил — мог бы. Только зачем? Зачем ему кого-то убивать, к тому же здесь, на этом участке? Тут даже воровать-то нечего… кроме, разве что, его наточенных инструментов.

Возняк молчал и яростно думал. Весь дурацкий допрос прокручивался у него в голове, и он не мог отделаться от впечатления, что от него что-то ускользает. Что он услышал нечто важное… вроде как все сходится, но есть какая-то подозрительная нестыковка. Ну ничего, у него имеется еще парочка свидетелей для допроса..

В этот момент шланг на ящике разъехался окончательно, и Марленка не сумела его удержать. Медленно и грациозно она съехала к ногам комиссара.

— Они там дерутся, или он ее насилует? — саркастически поинтересовалась Леокадия, всматриваясь, как и все остальные, в глубину беседки.

— Не-е-ет, таких развлечений они нам не доставят, — с сожалением вздохнула Бронька.

— Она бы кричала, — заметила шокированная Цецилия.

— Это он из нее выжимает показания, — захихикал Теодорчик.

— А наша псевдоплемянница наконец-то навилась, но все сидит за беседкой, — рассердилась Паулина, — Даже носа не кажет! Пусть Феликс что-нибудь сделает! Где он?

— Здесь, — вежливо отозвался Феликс с пенька от срубленной сливы. — Не надо никому мешать. Сейчас все покажутся..

Он попал в точку. Возняк помог Марленке встать и свернуть шланг, необыкновенно старательно и без спешки. При этом он убеждал себя, что напряженно думает, пытаясь понять, что же такое важное он услышал и на что должен обратить внимание, но как-то ничего не придумал, потому что эта Марленка была какая-то очень приятная на ощупь… Наконец он занялся остальными нетерпеливо ожидающими свидетелями.

Только… собственно говоря… свидетелями чего?

* * *

А теперь мы с Баськой снова сидели над ошметками альбома, и нам ничего не приходило в голову, пока домой не вернулся Патрик. Он положил на столетний комод принесенные им гремучие железяки и подошел к столу.

— Ну и что? — спросил он с интересом.

— Ничего, — вздохнула Баська. — Мы все гадаем, что это может быть, но по-прежнему не знаем, где это может находиться. А тебе что-нибудь пришло в голову?

— Пришло. Но я должен проверить.

Заинтриговал он нас до потери пульса. Не говоря больше ни слова, он выгреб из кармана лупу и стал внимательно просматривать ошметки, один за другим. В конце концов, когда мы уже единодушно постановили его придушить, он издал победный возглас.

— Бинго! Все-таки я точно разглядел!

И выкопал какую-то некачественную картинку. Остальные он отодвинул в сторону.

— Все время терзало меня это фото, как соринка в глазу ближнего. Все время мне казалось, что я правильно угадал, но только лупа помогла все разглядеть. На снимке есть люди. Присмотритесь.

Нам с Баськой удалось не стукнуться лбами.

— Это люди? — недоверчиво сморщила нос Баська — Я думала, цветочки засушенные.

Действительно, кучка чего-то мелкого, рассыпанного возле фрагмента здания, выглядела как увядшая растительность, то ли ягодки, то ли чем-то обрызганные листики.

Я напрягла зрение и сосредоточилась. Нет, все-таки не цветочки-листочки. Человечьи головы и лица. Я далее разглядела, что одну голову украшает буйная шапка растрепанных рыжих лохм.

— Он прав, — заверила я Баську. — Это люди. Башки и морды. Семейное фото на память.

Баська недоверчиво посмотрела на меня, схватила лупу и внимательно вгляделась в размытое фото.

— Ну надо же! Факт. Если подольше всматриваться, можно даже лица различить. Ну, почти…

Я отобрала у нее лупу и тоже принялась всматриваться. Лица словно увеличивались на глазах. Мне показалось, что в одном из них угадываются знакомые черты.

— Посмотри-ка вот сюда. Это, случайно, не Феликс?

Баська едва не разбила нос о стол.

— Да чтоб меня кабан закусал! Очень похоже, что Феликс Только молодой.

— Вот именно! — гордо поддакнул Патрик.

Зрение у него было лучше, чем у нас обеих, вместе взятых, а впридачу имелась еще и зрительная память, достойная золотой медали. На участке он обратил внимание на этого Феликса, человека весьма пожилого, и глаза тут же зафиксировали увиденное. Потом Патрик заметил лицо на снимке, по которому всего лишь скользнул взглядом. Сознание даже не отметило увиденного, зато подсознание кололо его, как шипами, гневно возглашая, что Патрик видел, но упустил нечто важное. Опытный в таких мелочах Патрик все понял, быстренько стибрил самую мощную лупу из своего родного отдела реставрации антиквариата и примчался с нею домой.

— Я могу увеличить этот снимок, — предложил он. — И четкость поправить. Нет, я сделаю лучше: отнесу фото приятелю, он в таких делах специалист, сразу нам все исправит и отпечатает.

— Может, вообще все исправить и напечатать? — неуверенно предложила Баська.

— Нет, ну что ты. Тут работы недели на две как минимум, не могу же я такого требовать от занятого человека. Ну разве что еще один снимок, но не больше…

Другой фотографии с головами у нас, увы, не оказалось. Занятому человеку перенапрягаться не пришлось.

* * *

Добытые вместе с головой зубы немедленно довели до глухого отчаяния весь отдел по расследованию убийств во главе с патологоанатомом. Таких чудовищно здоровых зубов еще никто и ни у кого никогда не видел. Все тридцать две штуки, вкупе с зубами мудрости, не тронутые сверлом стоматолога.

Обладатель сего шедевра природы, конечно, мог бывать у зубного в целях профилактики раз в год или раз в пять лет, врачу достаточно было внимательно посмотреть, щупать такое не обязательно, а рентгеновских снимков никто без надобности не делает. Возможно, такому пациенту даже карточку не заводили, врач видел его раз в жизни… возможно, убитый вообще каждый раз ходил к другому врачу?

Столько зубов — и никакой пользы!

Возняк рассвирепел: убийцу он фактически держал на мушке, а кем была жертва, все никак не мог докопаться. Он потребовал распространить фотографии этих рекламно прекрасных челюстей по всем стоматологам в стране, мало того, вывесить фото в Интернете: пусть все посмотрят, может, кто-то знал такого человека. Может, кто и завидовал этим нечеловечески здоровым зубам!

Отклики посыпались моментально, главным образом от стоматологов, которые назойливо допытывались, где и когда можно увидеть своими глазами сфотографированные челюсти живьем, ибо они не в состоянии поверить, что у человека среднего возраста могут быть такие зубы. Один дантист на пенсии сообщил, что один раз в жизни у него был такой пациент, которого даже трудно назвать пациентом, потому что тот не требовал абсолютно никакого лечения. Было это давно, больше тридцати лет назад. Молодой человек пришел на контрольный осмотр, а его карточка пропала во время переезда стоматологической клиники, лет шестнадцать назад. Челюсти стоматолог помнил во всей красе, а вот личные данные пациента — нет. Но он уверен, что второго такого на свете не существует.

Утешения это известие не принесло, зубы ни на что не сгодились. Возняк упрямо гнул свою линию, да и весь отдел по расследованию убийств его поддерживал, кто вслух, кто про себя, но уже было ясно, что нужно реконструировать лицо. Сумели же воссоздать Нефертити, тем более сумеют и эту безымянную жертву.

Никто не протестовал, напротив: лучший специалист по этим вопросам сам уже сгорал от любопытства узнать, как выглядело лицо такого великолепного черепа, и только притворялся, что капризничает по поводу сроков. Вместо месяца удалось выторговать три недели, но даже этот срок показался Возняку с патологоанатомом тремя годами.

К счастью, комиссару было чем заняться. Личность предполагаемого убийцы по-прежнему оставалась загадкой. Возняк куда больше знал о его пристрастиях и характере, чем о паспортных данных, которые упорно оставались тайной за семью печатями.

Он тщательно проверил те два адреса, что дали две кошмарные бабы, личные знакомые создателя лопаты, благодаря чему встретился еще с одной его знакомой. На Селецкой жила некая Анна Бобрек, которая без малейшего сопротивления призналась, что да, она знает пана Бартоша в квадрате — двадцать лет назад он записал ее ответственным квартиросъемщиком этой квартиры. Без всяких рациональных причин, просто так, бесплатно. Ей на тот момент было восемнадцать лет, до этого она воспитывалась в детском доме, а еще двумя годами раньше жизнь показалась ей слишком тяжелой, и она попыталась утопиться. Пан Бартош вытащил ее из воды и привел к себе, именно сюда, на Селецкую. Нет, он с ней не сожительствовал, она не была его любовницей, ничего такого. В этом смысле он был холоден как рыба, зато дал ей возможность окончить школу и получить специальность. Она переплетчик, работает в реставрационной мастерской, где спасает старые книги.

Что касается пана Бартоша, то она уже одиннадцать лет его в глаза не видела и не знает, что с ним происходит.

Комиссар делал все, что мог, чтобы выжать из нее что-нибудь еще, но ничего не помогло. О самой Анне Бобрек он узнал множество всякой всячины, но об этом кошмарном Бартоше — ноль. Для Анны пан Бартош был божеством, почитаемым, как кумир на алтаре, и она никогда в жизни не осмелилась бы задать ему какие-то личные вопросы. Нет, гомосексуалистом он не был… Гомосексуалист сам напросился Возняку на язык, потому что пани Бобрек была поразительно красивой женщиной и если уж Бартош на нее не отреагировал… Нет, что вы, исключено, даже речи о чем-то таком быть не может. Ни одно существо мужского пола, от мальчика до дедушки, никогда не появлялось рядом с паном Бартошем Однако же пан Бартош должен был быть нормальным мужчиной, потому что у него есть сын, один раз Анна сама видела его собственными глазами с этим сыном, так потрясающе на него похожим, что никаких сомнений не оставалось, что это его сын. Анна наткнулась на них на автобусной остановке, но пан Бартош сделал вид, что с нею не знаком, поэтому она тоже притворялась, будто его не знает, а потом, конечно, ни о чем не спрашивала. Жена? Ну, наверное, жена у него была, в любом случае — какая-то женщина, ведь не сам же он этого сына родил.

На Подхорунжих вышло еще хуже. В квартире, которую указала Росчишевская, вот уже пятнадцать лет жил художник-график в расцвете лет, который о пане Бартоше сроду не слышал. Раньше квартира принадлежала его отцу, тот как раз пятнадцать лет назад умер, и сын унаследовал жилье. Раньше он жил с мамой на улице Видок, родители были в разводе. А семнадцать лет назад отца год в стране не было, он работал в Штатах, квартиру кому-то сдавал, но вот кому — теперь это можно узнать разве что на спиритическом сеансе. Мамуля, может, и знала, но года два назад тоже умерла.