В мире Вернона жили трое: Няня, Бог и мистер Грин.
Конечно, были еще помощницы Няни. Сейчас это была Винни, а до нее Джейн, Энни, Сара и Глэдис. Этих Вернон еще мог вспомнить, но в действительности их было гораздо больше. Нянины помощницы не задерживались надолго из-за ее неуживчивого характера Так что вряд ли можно было сказать, что они принадлежат его миру.
Было еще двойное божество Мама-Папа, о котором надо было молиться и которое было как-то связано с тем, что надо спускаться к десерту. Красивые, восхитительные тени — особенно Мама, — но опять же не из его, Вернона, мира.
Мир Вернона был реален. Взять хотя бы половик в детской. Он был в зеленую и белую полоску, жесткий, когда стоишь на нем на коленях, а в уголке — дырка, которую Вернон тайком расширял, энергично работая пальцем. На стенах в детской были обои, на которых розовато-лиловые ирисы, убегая кверху, переплетались то в ромбики, то — если очень долго смотреть — в крестики. Это было очень интересно, почти волшебно.
Была лошадка-качалка у стены, но Вернон редко катался на ней. Еще был плетеный паровозик с плетеными платформами — с ними он играл часто. Был низкий шкафчик, набитый более-менее целыми игрушками. Там, на верхней полке, лежало то, с чем можно было играть только в дождливый день или если Няня вдруг оказывалась в непривычно хорошем настроении: коробочка с красками, кисточки из настоящего верблюжьего волоса и куча цветных картинок для вырезания. То, что Няня называла «непереносимой дрязготней». То, что было лучше всего на свете.
Но фигурой, которая царила надо всем этим, была сама Няня. Главная в Троице Вернона, необъятная, накрахмаленная и хрустящая. Всеведущая и всемогущая. Лучше нее никого не было и быть не могло. Она обо всем знала лучше, чем маленькие мальчики, она сама так говорила Всю жизнь она их воспитывала (и девочек тоже, но слушать про них было неинтересно), и за то, что они выросли, они были теперь в неоплатном долгу перед ней. Вернон ей верил. Он не сомневался, что тоже вырастет и будет в неоплатном долгу, хотя иногда это казалось невероятным. Было в Няне что-то, что внушало благоговейный трепет, но в то же время беспредельно успокаивало.
Она могла ответить на любой вопрос. Когда Вернон спросил однажды про ромбики и крестики на обоях, она сказала: «На все можно посмотреть с двух сторон. Ты ведь слышал об этом раньше?» И так как он и вправду слышал, как она однажды говорила то же самое Винни, он остался доволен ответом. А Няня добавила, что к любому вопросу можно подойти с двух сторон. И в дальнейшем Вернон всегда представлял вопрос зрительно — в виде буквы «А», по одной стороне которой поднимаются крестики, а по другой — спускаются ромбики.
Вторым после Няни был Бог. Бог тоже был вполне реален, главным образом потому, что Няня так много говорила о Нем. Если Няня знала почти все, что ты делаешь, то Бог знал вообще все, да еще, в отличие от Няни, имел свои исключительные особенности. Так, например, Его нельзя было увидеть, что давало Ему неоспоримое преимущество и вообще, по мнению Вернона, было нечестно, потому что Он-то всегда тебя видел. Даже в полной темноте. Иногда, когда Вернон ложился спать, у него мурашки бежали по коже при мысли о том, что вот сейчас, сквозь ночную мглу, на него сверху глядит Бог.
Но в целом, по сравнению с Няней, Бог был неосязаем, так что по большей части о Нем можно было не вспоминать. Вернон так и делал, пока однажды Няня не подтолкнула его к разговору. Было это так: Вернон решил взбунтоваться.
— Нянь, знаешь, что я сделаю, когда умру?
Няня, вязавшая в тот момент чулок, произнесла:
— Два, три, четыре — нет, три — нет, спустила петлю — нет, мастер Вернон, конечно, не знаю.
— Я попаду на небеса — на небеса — и пойду прямо к Богу — прямо, прямо к нему пойду — и скажу: «Ты страшный, я Тебя ненавижу!»
Пауза Все. Он это произнес. Невероятная, ни с чем не сравнимая дерзость. Что будет? Что за жуткая кара — земная или небесная — обрушится на него? Он ждал, затаив дыхание.
Няня подтянула петлю. Посмотрела на Вернона поверх очков — спокойно и невозмутимо.
— Вряд ли, — сказала она наконец, — Всевышний обратит внимание на то, что говорит какой-то непослушный мальчишка. Винни, будь добра, передай мне вон те ножницы.
Вернон был повержен. Все без толку. Няню невозможно одолеть. Так он и знал!
И был еще мистер Грин. Похожий на Бога тем, что его тоже нельзя было увидеть, но очень даже реальный для Вернона. Так, Вернон знал, как именно выглядит мистер Грин: среднего роста, довольно полный, немного похожий на деревенского бакалейщика, который неуверенным баритоном поет в деревенском хоре. У него румяные щеки с бакенбардами, а глаза — изумительного голубого цвета. Но самое главное то, что он — любитель поиграть. О какой бы игре ни подумал Вернон, это была та самая игра, которую больше всего любил мистер Грин.
У него было сто детей. И трое. Сто были так, для порядка, веселая толпа, бегущая вслед за Верноном и мистером Грином по тисовым дорожкам. А трое были особенные. Их звали самыми красивыми именами, какие только Вернон мог себе представить: Пудель, Белочка и Деревце.
Долгое время Вернон не мог решить, где живет мистер Грин. Но однажды его озарило, что, конечно же, он живет в лесу. Лес был для Вернона полон тайн. Парк одной огороженной стороной выходил к лесу. Вернон ползал вдоль зеленых бревен в надежде найти щелочку и заглянуть. Он слышал, как деревья шепчутся и вздыхают, словно разговаривая друге другом. Посередине ограды была калитка, но она всегда оказывалась заперта, так что Вернон все никак не мог посмотреть, как оно там, в лесу.
Няня, конечно, никогда его туда не водила. В этом смысле она походила на всех других нянь и предпочитала твердые тропинки вдоль дороги сырой земле и мокрым листьям. Так что в лес Вернона никогда не пускали. Это заставляло его стремиться туда и мечтать, как в один прекрасный день они устроят там чаепитие с мистером Грином. Пудель, Белочка и Деревце должны будут сшить себе новые костюмы по такому случаю.
Детская приелась Вернону. Она была слишком мала, он все в ней знал. Другое дело сад. Там было столько интересного, что дух захватывало! И каждая часть — разная. Длинные дорожки между подстриженными живыми изгородями с декоративными птицами; пруд с большими золотыми рыбками; фруктовый сад; дикий сад с миндальными деревьями, цветущими весной; небольшая роща с серебристыми березами, а под ними — колокольчики; и, наконец, самое любимое место — огороженные руины старого аббатства Вот где было бы хорошо остаться одному и все хорошенько обследовать! Но именно это ему никогда не разрешали. Другие же части сада были в его полном распоряжении, и так как они с Винни, направляясь на прогулку, по замечательному стечению обстоятельств все время сталкивались со вторым садовником, Вернон мог играть сам по себе, не слишком обремененный пристальным вниманием с ее стороны.
Мало-помалу его мир разрастался. Созвездие Мамы-Папы распалось на двух отчетливых людей. И хотя папа оставался еще несколько туманным, мама обрела вполне конкретные очертания. Она часто наносила визиты в детскую, чтобы поиграть «со своим милым малышом». Вернон переносил ее приходы стойко и вежливо, хотя это значило оставить игру, которой он с головой увлекся, и начать другую, куда как менее интересную.
Иногда с ней приходили другие дамы, и тогда она хватала его на руки (чего он терпеть не мог) и громко восклицала:
— Как это чудесно — быть матерью! К этому невозможно привыкнуть! Иметь собственного милого малыша!
Красный, Вернон высвобождался из ее объятий. Никакой он не малыш. Ему уже целых три года.
Однажды, после подобной сцены, он отвел глаза и у двери в детскую увидел отца. Тот стоял и с сардоническим выражением лица смотрел на сына. Их глаза встретились, и что-то промелькнуло между ними — взаимопонимание, родство душ.
Мамины подруги продолжали болтать:
— Какая жалость, Мира, что малыш не похож на тебя — ему бы твои волосы!
Но Вернон внезапно испытал чувство гордости. Он был похож на отца.
Вернон навсегда запомнил тот день, когда к ним в гости приехала одна американка, запомнил в первую очередь благодаря разъяснениям Няни, которая, как он понял много позже, перепутала Америку с Австралией.
Он спускался к десерту, дрожа от страха. Ведь если эта дама жила там, откуда приехала, то здесь она должна была ходить вверх ногами, с болтающейся вниз головой. Вполне достаточно, чтобы вытаращить глаза от испуга А потом еще оказалось, что она говорит о простых вещах какими-то нелепыми словами.
— Ах, какой он сладенький! Иди сюда, дорогуша, загляни в коробочку — что там такое? Конфетки там, да?! Давай-ка прикончи их!
Вернон робко приблизился, взял подарок. Конечно, она сама не понимает того, что говорит. Как можно назвать конфетками старый добрый Эдинбург Рок!2
С ней приехали еще двое мужчин, одним из которых был ее муж. Он наклонился и спросил:
— А тебе известно, как выглядят полкроны?
И, к величайшему удовольствию Вернона, полкроны перешли в его вечное пользование. В целом это был замечательный день. Раньше Вернон никогда не задумывался о размерах собственного дома Он знал, что его дом больше, чем домик священника, куда он иногда ходил на чай. Но так как с другими детьми он почти не играл, то и домов их тоже не видел. Теперь же он сделал открытие. Гостям показывали дом, и голос американки становился все громче.
— Боже, как здорово! Нет, вы видели что-нибудь подобное? Пятьсот лет?! Фрэнк, ты слышал? Генрих Восьмой — да это же пособие по истории! Аббатство еще старше?!
Они проследовали через бесконечную портретную галерею, где с полотен надменно и сдержанно взирали лица, странно похожие на Вернона — узкие лица с темными, близко посаженными глазами. Среди них были кроткие женщины в платьях с брыжами, с жемчугом в волосах — женщины, которые, выйдя замуж за бесстрашных и неукротимых лордов семейства Дейер, старались быть как можно мягче и смиреннее. Сейчас они оценивающе смотрели на проходящую мимо Миру Дейер, последнюю из них.
Из портретной галереи гости направились в Большой зал, а оттуда во флигель священника. Но Вернона задолго до этого увела Няня. Они снова встретились в саду, Вернон кормил рыбок. Отец пошел за ключами от аббатства, и гости остались одни.
— Боже, Фрэнк, — сказала американка, — как здорово! Столько лет, от отца к сыну. Романтика, говорю тебе, настоящая романтика! Столько лет, представь только! Как это им удается?
И вот тут заговорил второй мужчина. Он был не очень-то разговорчив, так что Вернон его до этого и не слышал. А сейчас он наконец разжал губы и произнес одно-единственное слово, но слово такое завораживающее и прекрасное, что Вернон запомнил его на всю жизнь.
— Провинция!
И прежде чем Вернон успел спросить, что значит это великолепное слово (он обязательно спросил бы), кое-что другое отвлекло его внимание.
Из дома вышла мама. Садилось солнце, словно на картине. И на этом красно-золотом фоне полыхающего заката Вернон вдруг увидел ее — нет, не маму, а прекрасную незнакомку с огненными волосами, словно сошедшую со страниц его сказок.
Незабываемая минута. Это была его мама. Она была красива. Он ее любил. Что-то сжалось у него внутри, как от боли — только это была не боль. Он слышал странный шум в голове, шум нарастал, подобно грому, и вдруг оборвался где-то высоко — словно трель — пронзительно-сладкой нотой. Волшебное мгновение, навсегда связанное с магическим словом «провинция».