Десятник Суграй, столкнувшись с русским оборотнем во время нашествия хазар на Киев, долгое время не мог прийти в себя. «Прав оказался старый воин, предупредив меня, что волкодлаки особенно не любят тех, у кого на глазах они в зверей превращались. Мол, надо беречься их... И действительно, чуть не убил, выследив меня с крепостной киевской стены и прыгнув с неё в образе волка... Спасибо молодому бойцу, вовремя срубил ему голову... — раздумывал Суграй и теперь часть подозрительно косился на своих соратников. — Ведь если русы могут превращаться в волков, то и хазары, возможно. Особенно те, кто язычники... Как я сам, молодой воин да и погибший сотник Азач, хотя знаю, что дед его и отец исповедовали когда-то веру аравийских бедуинов...»
После гибели Азача Суграй занял его место, возглавив сотню, а молодого воина, спасшего ему жизнь, сделал десятником.
Основное войско хазар ушло из Киева к родному Итилю, а несколько сотен, в том числе и сотня Суграя, были оставлены в пограничных селениях нести кордонную службу.
Когда привезли хоронить в селение своего прежнего сотника, то оказалось, что положить его в семейный могильник некому: в семье Азача не осталось ни одного мужчины, лишь жена да четырнадцатилетняя дочь. И тогда Суграй, увидев, как хороши они, вызвался похоронить бывшего начальника, став, таким образом, по старому хазарскому обычаю членом его семьи — мужем вдовы, молодой статной красавицы Гюльнем, и одновременно её дочери... Так что после похорон Азача сотник проснулся утром супругом сразу двух жён. Но к четырнадцатилетней девочке он пока не прикасался. Хватало бурных ласк несравненной Гюльнем.
И зажил Суграй так же, как когда-то Азач, да и как все начальники сотен на пограничье: служил и работал, исправно платя налоги.
Гюльнем забеременела и, когда она уже не могла больше делить с Суграем ложе, сказала ему:
— Моей дочери скоро будет пятнадцать, посмотри — она расцвела, как роза... Мною овладевать уже нельзя, возьми мою дочь... Я её подготовила к этому, и она ждёт тебя давно, ты ей, как и мне, очень нравишься.
Откровенность её слов слегка покоробила сотника: и это жена его начальника Азача, с момента гибели которого прошло совсем немного времени! Сказал об этом Гюльнем, и она просто ответила:
— Но он... мёртвый, а мы — живые.
«Да, так и надо, — рассуждал далее Суграй, тем более бог Тенгре постоянно воспламеняет во мне желание к этой девчонке, к тому же ведь теперь она моя младшая жена... И действительно, расцвела, как роза...»
И в одну из ночей он овладел ею, и пока она, удовлетворённая, мирно спала, рядом лежащая мать её, сгоравшая от страсти, стала целовать ставшего общим для них с дочерью супруга; целовала и ласкала губами и языком его тело до тех пор, пока не успокоила и свою бурную плоть.
Русы во главе со Светозаром тоже вернулись в свои пограничные селения. Дома их были разграблены и большей частью сожжены; сильнее всех убивался купец Манила, превратившись из богача в бедного человека, потому как хазары ему не оставили ничего, польстившись на его лучшее, чем у других, добро.
— Ай, ай! — причитал Манила. — У соседа горшки остались, есть в чём пищу готовить, и миски у него хазары не взяли, будет из чего едать, а тут... Всё уволокли, сволочи безбровые! Бедный я, бедный...
Проходивший мимо кузнец Погляд напомнил бывшему богачу:
— Кто нужды не знавал, досыта Сварогу не моливался... Богатый на золото — убогий на выдумку... Так что, Манила, шевели умом, авось снова богачом станешь.
— Буду шевелить! — серьёзно пообещал Манила, даже не осерчав на кузнеца, и полез в погреб, где жил теперь с семьёй.
А Погляд подумал: «Вот и отливаются тебе слёзы девочки-сироты Добрины, которую взял к себе, а потом обокрал и выгнал! Надо было в тот раз ослушаться воеводы да и всыпать за такое по толстому заду подлецу Маниле хороших плетей... Ладно, дело прошлое... Нет худа без добра. Девчонку эту, Добрину, внучку утопленной в озере колдуньи, удочерил после гибели сына сам воевода Светозар, живёт она сейчас у него».
Погляд спешил к кумирне Сварога. Там ожидали его друзья, тоже кузнецы, Дидо Огнёв и Ярил Молотов. Бога, вырубленного из вековечного, стоявшего на корнях дуба, хазары на этот раз не тронули, лишь утащили железные головы, лежащие у ног идола, да искурочили жертвенники. Но сия беда — небольшая, поэтому и Светозар ходил радостный: идол целёхонек, а всё остальное наладится.
Засеку из деревьев, которую помогал ладить сам киевский князь Аскольд, хазары, пройдясь по ней волокушами, тоже привели в негодность; тем более сие было прискорбно, что рядом лес не рос. Сметливым оком Погляд окинул окрестность и сказал Светозару и друзьям-кузнецам:
— Теперь мы сможем засеку свою устроить, если вон то поселение хазар возьмём с бою да их заградительную лесную полосу повернём стреловидными выщипами подрубленных деревьев в другую сторону. Пусть не на нас, на наших врагов острятся...
— А ты, Погляд, не только железные головы да мечи ковать можешь, а имеешь ум сторожевого воина... Молодчина! — восхитился Светозар.
— Чего уж там... — заскромничал кузнец. — Знамо дело, живём-то на грани, волей-неволей, а иметь будешь.
— Не говори! Не каждому это дано.
— Может, и верно... Не каждому, скажем, дано те же идольские головы да мечи ковать. Это я к слову... Вон, говорят, ковали из Роденя крепкое оружие делают. Поглядел бы я.
— Вот поэтому тебя и Поглядом назвали... Поглядел бы!.. — со смехом вставил Дидо Огнёв.
— Помолчи, Дидо! — прикрикнул на друга Ярил Молотов. — Человек дело говорит. И сам бы я тоже поглядел на дела ковалей роденских. Тем более пока въезд в Родень княжеский указ не запрещает. Отменить не успели. А за это время узнали бы, какой про себя тамошние кузнецы секрет имеют!
— Ладно, пусть Дидо идольские головы ковать зачнёт, а вы, Ярил и Погляд, съездите, посмотрите, а сможете узнать секрет роденской ковки — узнайте... Дозволяю... — разрешил Светозар.
— Благодарствуем, воевода. — Погляд и Ярил низко поклонились ему.
Ярилу что, собраться в путь — лишь подпоясаться, он холостяк, жил на отшибе в просторной избе, оставшейся после смерти родителей. А если кузнечных дел было невпроворот, то обретался при кузне. Когда речь заходила о женитьбе, хвастался Ярил, широко разевая красивый рот и сверкая серыми, как у кречета, глазами:
— А для чего?.. Свистну — перед крыльцом моего дома в очередь встанут пригожие вдовицы. Я ведь могу не только молотом махать...
— Уж ведомо, той кувалдой тоже отменно работаешь! — подтвердил, улыбаясь, Дидо. — А вдовиц у нас и впрямь хватает...
Так уж велось в пограничных селениях: если не срубишь ворогу голову, он смахнёт её с твоих плеч. Вот и оставались без мужей молодицы. Кто с приплодом, а чаще — одни. А тут рядом холостые кузнецы с жеребячьей силой!
А Погляд перед отъездом в Родень никак не мог расстаться с Вниславой. Сия вдовушка завлекла к себе молодца, да так в себя влюбила — глаза Погляда лишь на неё и смотрели, а более ни на кого. Да только смел бы поглядеть!.. Внислава как-то в шутку сказала:
— Я рожном однажды заколола обидчиков... Ты, кузнец-молодец, не обижай меня!
Шутка-шуткой, а есть над чем призадуматься.
— Милый мой, драгоценный мой, прижмись к моим белым персям могучей волосатой грудью! Чтоб жарко мне было и знобко тоже... Ой, желанный! Чуешь, как я в себя твою плоть вбираю? Как сплетаемся мы, словно змеи на солнечном припёке... Погляд, золото моё!
— Да помолчи ты, Внислава! — вдруг разозлился кузнец. — Дура баба, змей вспомнила. Да теперь в дороге о них думать стану...
— Глупый, глупый, — шептала будто в забытьи Внислава, — люби меня жарче!.. И тогда в дороге только обо мне помнить будешь, ни о ком больше...
Но пора. Слезла Внислава с ложа, красиво обнажённая, с полными грудями-чашами и крутыми бёдрами, прошла к лавке, зачерпнула ковшом воды из бадьи, чуть отпила и вылила себе на голову. — Ой, батюшки! Кровь так и ходит по мне, так и ходит! Всё тело горит!
— Ладно, собирай в дорогу... Охотничий нож не забудь в тоболу[63] положить, тот самый, что сковал на заре.
Как в тот раз, такой же стук в дверь. Воевода! Внислава накинула на голое тело полотняный сарафан, раскрасневшаяся, не успевшая волосы на голове пучком собрать, появилась на пороге. Светозар всё понял, с хитрецой спросил:
— Прощались?.. Погляд-то оделся?
— Должно быть, — потупила взгляд молодица. — Проходи, воевода, тебе завсегда рады.
— А на этот раз будете рады вдвойне... Погляд! — позвал Светозар в глубину избы. — Иди сюда да возьми вот это. — Он протянул кузнецу кожаный мешочек с золотыми и серебряными монетами. И узрев нерешительность Погляда, добавил: — Секреты, брат, недёшево стоят... Бери, бери!
Когда отъехали кузнецы в Родень, воевода вспомнил слова Погляда об устроении своей засеки путём захвата лесной, неприятельской, и подумал более широко: «Надо бы не одно поселение хазар потеснить, другие тоже... Дух наших воинов после вражеского отступления не только окреп, но и возгорелся. У хазар же, наоборот, поугас... А дух — это великая сила! По себе знаю... Гибель сына и меня чуть не сокрушила. Не человеком я был тогда и тем более не воином, а так — камышом болотным. Вроде стоит да ещё шуршит листьями, початками трётся, а слаб, ломок... Так и враг сейчас. Вот тут и нужно его брать. Посоветуюсь с тысяцким и сотскими... Может, и устроим ломку!..»
Натиск русов на пограничные селения хазар оказался мощным, слаженным и внезапным. Удар пришёлся как раз на тот момент, когда хазарские пограничные силы только формировались, в селениях находились пока временные сотни, другие ушли в Итиль и ещё не возвратились.
Военные удачи Светозара вдохновили киевских князей на решение потеснить хазар по всей длине их владений.
Заполыхали огнём по границе Дикого поля в верховьях рек Дона, Оскола и Северского Донца вражеские поселения: русы продвинулись вперёд, а там, где оседали, хорошо закреплялись, образуя новую пограничную линию, оставляя позади себя Змиевы валы, уже наполовину разрушенные, с проделанными в них во многих местах широкими пролазами.
Если бы в воротах крепости Родень в Погляде и Яриле признали кузнецов, их бы не только не пропустили в город, несмотря на ещё не отменённый со времени хазарского нашествия на Киев княжеский указ пускать всех, но и посадили бы в тюрьму. Да, впускали всех, кроме ковалей... Поэтому засечные мастера огня и железа оделись бедными закупами[64], купили у смердов барана и привели сюда якобы на продажу, (лучилась бы беда, узнай стражники, как толста мошна у Погляда (такими богатыми закупы не бывают), да мешочек с золотом и серебром у кузнеца был хитро запрятан — висел на поясе между ног, изображая мужское естество. Об этом и не преминул заметить один из служивых:
— Гля!.. Сам оборванец, а богатство в штанах носит...
У Погляда похолодело всё внутри.
— Да я бы с таким!.. А ты, видно, бедствуешь, молодец... Иди в услужение к имущим вдовицам.
Только тут Погляд понял, о каком богатстве заговорил служивый. Захохотал вместе со всеми.
— Пойти бы, пошёл... Только к кому?.. Посоветуйте.
— Видишь вон дом с краю Кожевенного конца? Иди туда... Там и барана сбудете и ещё кое-чего получите... Мы, роденские, живём хорошо, наше оружие дорого ценится не только на Руси, но и во всей земле...
«Во-во, одни кузнецы небось работают от зари до зари, а другие живут за их счёт», — подумал Погляд и со злостью потащил за верёвку через длинный проем двойных деревянных ворот упирающееся животное.
Оказавшись внутри, кузнецы переглянулись и облегчённо вздохнули: «Слава Сварогу, проскочили неузнанные...» В указанный дом зайти пока не посмели, а барана скоро удалось сбыть по сходной цене — тоже повезло, всего-то чуть и продешевили. Да разве в цене дело?! Главное — секрет ковки мечей выведать... А с чего начать?.. Пока сие кузнецам было неведомо — не зайдёшь ведь сразу в первую попавшуюся кузницу и не обратишься к мастеру: так, мол, и так, продай секрет, заплачу, мол, хорошо. Да любой мастер пошлёт на Кудыкину гору или валы Змиевы, которые и по морю тянутся...
Нет, подобным образом такое великое дело не делается. Надо всё хорошо обдумать, а потом действовать. Погляд сказал об этом Ярилу, тот согласился, да и своё рассуждение присовокупил:
— В Родень мы оборванцами попали, и ни в чём нас не заподозрили... А теперь так ходить нам негоже. И, как советовал стражник, действительно, воспользуемся богатством, которое у нас к тому же в настоящем виде имеется, и купим себе одежду поприличнее... Чтоб тоже настоящими молодцами выглядеть. Так легче мы со своим заданием справимся.
— И то верно.
Купили одежду людинов; как и в вольном Нова-городе, в Родене так же назывались свободные люди. Вышли к реке на пустынный берег — переодеться.
Когда обрядились во всё новое, Ярил начал копать яму.
— Зачем? — спросил его Погляд.
— Тряпье спрятать. — И Ярил показал на обноски.
— Не торопись, оставь, убери в тоболу, ещё пригодятся...
Ярил послушался. Спрятав обноски, вытащил хлеб, холодное варёное мясо, баклагу с пивом — стали обедать. Молча жевали и смотрели на Рось, которая тихо катила свои воды в Днепр. В месте впадения в него она, разливаясь, приобретала другой цвет, отличный от днепровских, глубинных и более мрачных вод, и как бы этим отделялась от них, образуя два слоя — светлый и тёмный...
Так, видимо, и состояние души человека не бывает одинарным, а существует как бы тоже слоями и в зависимости от настроения становится то светлым, то тёмным. Только что у крепостных ворот сердце сжимали нехорошие предчувствия, а сейчас на нём легко и радостно. Как на небе, когда проплывают то белые облака, то вдруг грозовые.
Хорошо, конечно, сидеть, насыщаться едою и думать о том, что живёшь в полном созвучии со всем окружающим. Но если бы только это занимало мысли Погляда и Ярила, ибо снова их посетили тревожные думы: «Справимся ли?.. Не вздёрнут ли нас на столбе, как соглядатаев на городской площади?..»
Мимо шли трое, вооружённые мечами. Или засечники, или стражи порядка... Взглянули на двух обедающих, что-то сказали друг другу, подошли и попросили пива — промочить горло. Ярил с готовностью протянул баклагу: не жалко, мол... Этот щедрый жест подкупил воев. Пока один, хлебнув, передавал баклагу и нагнулся, у него с пояса свесился меч, и Погляд заинтересовался лезвием. Воин помоложе то ли спросил, то ли утвердительно сказал:
— Хорошая работа... Мастерская... Закалка особая! Наша, роденская...
«Спросить бы, какая такая особая, да навлечёшь подозрение. Лучше смолчу...» — решил Погляд, но не удержался горячий Ярил:
— А как закаляют-то?
— Вы кто такие? — насторожился старший воин, который только что изрядно отхлебнул из баклаги и теперь поглаживал пальцами намокшие усы.
— Мы-то? — переспросил Погляд, затягивая время. — По одёжке разве не видите, что свободные люди.
— Ну так не спрашивайте чего не надо. Не то живо в другом месте окажетесь.
— Хватит тебе хороших людей стращать. Идём к торжищу, там давеча каких-то торговцев пограбили.
Когда стражники (теперь друзья поняли, что это были они) удалились, Погляд обозлился на Ярила:
— Язык-то свой держи за зубами! Да башкой думай, что у кого спросить, что кому говорить!..
— И впрямь чуть не влипли! Прости, Погляд, в другой раз буду умнее...
— Ладно, идём и мы на торжище. А оттуда можно и в дом на Кожевенном конце заглянуть, попроситься на ночлег к богатой вдовушке, о котором нам утром на воротах сказывали.
На Роденское торжище стекались не только местные жители, но и живущие по соседству печенеги. Высился неподалёку в форме куба их Гостиный двор, за ним далее был выстроен сарацинский, имели свои дворы и славяне — северяне и вятичи, которые сбывали здесь рабов — пленных хазар и угров. Печенеги тоже промышляли живым товаром.
Погляд и Ярил увидели, как гнали от Гостиных дворов рабов, связанных попарно кожаными ремнями, почти раздетых, мужчин и женщин вместе, — это были те, которые предназначались для тяжёлой работы в поле и дома; красивых рабынь для любовных утех доставляли отдельно. Туда торопились богачи-сладострастники, но, как заметили друзья, было и третье место на торжище, куда приводились на продажу исключительно мужчины, склонные к тучности. Здесь собирались купцы серьёзные, не склонные к смеху и шуткам, царившим, например, в том месте торжища, где сбывали рабынь; собирались здесь в качестве купцов в основном люди мастеровые, и как правило кузнецы. Погляд сразу определил их по ладоням, в которые въелась окалина (перед отъездом в Родень руками Погляда и Ярила занималась одна старуха, вытравливая окалину горячими настоями из трав, чтобы в друзьях не признали ковалей).
Но, прежде чем попасть на торг тучными рабами, Погляд и Ярил долго толкались между товарных рядов; намётанные глаза продавцов сразу определяли в них людей с тугими мешочками золота и серебра и по очереди зазывали к себе отведать то мёду, то красной икры, то пива, то иных крепких напитков. Вот худой рыбак продаёт белужий клей, другой торговец — красивые изделия из бересты; заинтересовавшись ими, Погляд хотел было приобрести кое-что в подарок Вниславе, но передумал: «Позже куплю. Куда я с ним сейчас, с подарком-то!..» Увидев же охотничьи ножи с такими узорами ковки, как на лезвии меча местного стражника, не удержавшись, купил и довольно поцокал языком, чикнув лезвием волос.
— Что, хорош нож? — поинтересовался у Погляда подошедший к торговцу оружием ещё один покупатель.
— Сказать «хорош» — ничего не сказать... Чудо! — снова восхитился Погляд.
Предложил и Ярилу приобрести такой же. Заметив на лице замешательство, всё понял и похлопал его по плечу:
— Я добавлю... Бери.
Теперь и Ярил на мгновение потерял разум от радости, что завладел изделием невиданной даже с его, кузнеца, точки зрения работы.
Подошли к деревянному помосту, на который возвели двух особо тучных рабов-угров. Погляд и Ярил удивились высокой цене, что запросил за них широкоплечий светлоокий вятич.
— Смотри-ка, — толкнул локтем в бок друга Ярил. — Чем жирнее рабы, тем дороже... Для чего их таких покупают? И покупают-то, гля, все одни кузнецы...
Прошло ещё какое-то время, и начало смеркаться. Потянулись по домам люди. Погляд и Ярил тоже стали подумывать о ночлеге, и когда очутились в начале Кожевенной улицы, то увидели, что она примыкает к торжищу.
По ней, заставленной мастерскими, которые одновременно служили небольшими торговыми лавками, как в Византии, вышли к дому богатой вдовы.
Каково же было изумление друзей, когда на дворе они встретили тех тучных рабов-угров, которых купили и привели сюда! Оказывается, кроме ночлежки, хозяйка владела и кузницей и, может быть, в ней также ковались подобные охотничьи ножи и мечи.
Возле дома Погляду и Ярилу повстречался узколобый вихлястый мужик. Они обратились к нему:
— Как зовут хозяйку твою?
— Кто там меня спрашивает? — раздался с крыльца молодой насмешливый женский голос. — Зовут меня, добры молодцы, Ждана, идите сюда.
— Идите, идите! — заторопился мужичонка и, кажется, даже испугался чего-то.
— Челом тебе бьём, хозяюшка, и просим ночлега, — подойдя к крыльцу и сняв головные уборы, поклонились Погляд и Ярил, а как только выпрямились и возвели очи на женщину, возвышающуюся над ними, так обомлели. Перед ними стояла молодица, краше которой и сыскать, казалось, невозможно: лицо матовое, цвета слоновой кости, глаза тёмные и выразительные, опушённые чёрными ресницами, губы алые, чуть припухшие, словно вдовушка только что встала с ложа, а губки во сне прикусила... Росточком невеличка, но с тугой грудью и тонкой талией; вся она как бы светилась изнутри, а уловив смущение Погляда и Ярила, так и рассыпалась в искреннем смехе. Пока ещё не стемнело, друзья хорошо разглядели прелести Жданы.
У Ярила дрогнуло сердце, он опустил глаза, засмущался, что не ускользнуло от проницательного взора молодой хозяйки. Да и Ярил в этот миг показался ей тоже пригожим: высокий, статный, чубатый, с тонким лицом, на котором слегка подрагивали от волнения уголки губ, с подбородком волевым и широким. А как только он овладел собой, смело посмотрел на вдовицу своими светлыми, но дерзкими глазами. По ответному взгляду хозяюшки на друга Погляд понял, что в ночлеге она им не откажет, более того — приветит, а расплачиваться за всё будет Ярил.
«Да уж не мне красавицу любить-голубить; если б и стала подманивать меня, то и сам бы отказался: после жарких ласк Вниславы любые холодными покажутся. Пусть и будет ласкать такая вот, как эта... Да и Ярил помоложе... — без всякого чувства зависти подумал Погляд, а затем и решил для себя: — Пока мой друг хозяйку ублажать станет, я секрет начну выведывать».
И сердцем почуял, что запрятан он неподалёку, здесь где-то обретается и связан непременно с этой вот кузней и теми двумя тучными рабами.
После сытного ужина постелили им отдельно (так Ждана приказала): Ярилу — в сенях, Погляду — в низкой пристройке, что примыкала к кузнице; несмотря на позднее время, оттуда ещё доносился перестук молотков по наковальне и слышались тугие всхлипывания кожаных мехов, раздувающих пламя в горне. При сих так хорошо знакомых звуках, которыми всегда наполнена любая кузня, у Погляда скучающе зачесались руки: «А пойду взгляну на работу знаменитых роденских мастеров, может быть, что и узнаю. Прогонят — уйду... Не ударят же...» — решил кузнец с засеки.
Пройдя немного, услышал за собой чьи-то крадущиеся шаги, остановился. И шедшего сзади тоже не слышно стало. Погляд юркнул за дерево, увидел при свете месяца, как за угол пристройки метнулась чья-то тень; в два прыжка очутился в том месте и схватил за плечи хилого мужичонку, у которого они спрашивали об имени хозяйки. Тот хотел было закричать, но ладонь Погляда широко легла на рот соглядатая и сильно сжала его губы.
— Молчи, а не то придушу! — со злостью проговорил кузнец.
Оказалось, что велено было мужичонке следить за Поглядом, если тот вдруг задумает перед сном куда-то пойти. Он и стал следить, тем более что гость направился к кузнице.
— А почему же «тем более»?.. — строго вопросил Погляд. — Уж не связано ли это с тайной ковки оружия?.. Говори!
— Не ведаю я, о какой тайне ты говоришь. Отпусти... Если закричу, в первую очередь схватят твоего дружка, который сейчас в спальне хозяйки находится, а опосля и тебя.
— Знай, прежде чем схватят, ты под мои ноги со сломанным хребтом свалишься.
— Руки у тебя и впрямь, как у кузнеца.
— А я и есть кузнец!.. И правильно вы решили доглядывать за мной. Мы с другом оказались здесь, чтоб тайну ковки узнать. И ты нам в этом поможешь... Вот гляди! — Погляд полез за пояс, снял с него кожаный мешочек с золотыми и серебряными монетами, высыпал их на свою ладонь. — Выбирай: или всё это твоё будет, или бездыханным лежать...
Мужичок всхлипнул. И не из жалости к себе или чувства омерзения, что встанет на путь измены, если возьмёт сейчас содержимое мешочка, — всхлип его породило никогда ранее не испытанное ощущение близкого богатства: вот оно, рядом, лишь протяни руку... И волна какой-то несдержанности прокатилась снизу доверху, застряв в горле, а когда разжалась, мужичонка снова всхлипнул и будто отрешённо сказал:
— Ладно, раскрою я тебе эту тайну. Но золото и серебро дашь мне вперёд, а я от тебя ни на шаг...
— А куда ж ты денешься? — посмеялся Погляд.
— Ия про это самое... Пойдём пока к тебе в пристройку. Подождём нужного времени. Оно скоро подойдёт... Только потом не пужайся... — нехорошо осклабился вёрткий мужичонка.
— Постараюсь! — твёрдо заверил его засечный кузнец.
Сидели в темноте, не зажигая лучины. А в кузне всё раздавался не утихающий ни на миг перестук, из верха летели искры и, сгорая, исчезали в ночи.
На небе светил месяц, а тут начал заволакиваться плотными тучами, разом посвежело, предвещая дождь. Закапало. Погляд и мужичонка облегчённо вздохнули: им это на руку. А уже ближе к полуночи дождь пошёл густо, безостановочно.
Потом они выбрались на улицу и побежали в сторону строений, скорее похожих на клети без окон, с одной лишь широкой дверью. Погляд обратил внимание на ширину двери, которая составляла не менее четырёх локтей[65]. И тут кузнеца осенило: «Бог мой, здесь же свиней откармливают!.. А потом в жир живой свиньи засовывают разогретые докрасна клинки и закаливают. Делов-то!.. Так и мы делаем! Дурак, зачем я заранее мужичонке заплатил!.. Узколобик, а на золото особый нюх имеет. Поди теперь, забери назад... Завизжит, что твоя свинья, когда из-под засунутых в неё клинков начинает с кровью и жидким салом пар выходить...» Перейдя на осторожный шаг, раздумывал кузнец далее: «Только почему-то тихо в этих строениях, ни одного звука не слыхать... Хотя вроде как цепи звякнули...»
Погляд повернул голову к мужичонке, тот приложил к своим слюнявым губам указательный палец и потянул кузнеца за рукав. Схоронились за деревьями.
— Молчи и наблюдай, — осмелел мужичонка.
Вскоре звяканье цепей стало ещё явственнее. Внутри строения долго возились с запором — так долго, что и дождь перестал; освободился месяц от туч, лишь шуршали капли, стекая с веток и падая на жухлую траву и опавшие листья.
Наконец-то дверь отворилась, и стражники вывели... нет, не свинью, а какое-то странное, скованное цепями чудовище. Поражали его размеры: оно еле протиснулось в проем двери, в который свободно могли пройти бок о бок трое. Чудовище это при более пристальном рассмотрении походило на человека: вон торчит на покатых плечах, заплывших жиром, голова, вон и живот, словно лодейная бочка, которую ставят в лежню, и ноги, что два бревна. Гремя цепями, это жирное существо потихоньку начало продвигаться к кузнице, подталкиваемое сзади стражниками.
И тут Погляд всё понял: «Вот в чём тайна роденской ковки, вернее — закалки!.. Для этой цели, оказывается, не свиней используют, а рабов, выбирая на торжище склонных к тучности... Откармливают их, наверное, давая в пище мучное... Да скажи я такое Светозару!.. Да он справедливец!.. Хотя погоди, Погляд, — мысленно назвал сам себя кузнец по имени. — Ведь киевские князья, если они указы издают для обеспечения тайности, тоже знают об этом. И ничего!.. Дозволяют... А Дир, сказывал воевода, не раз похвалялся лезвием своего меча...»
— Сколько же дён нужно кормить человека, чтобы он в такую жирную громадину превратился? — спросил Погляд.
— Не дён требуется, а ровно пять месяцев. Столько содержат раба без движения, прикованного цепями, на просяных лепёшках и родниковой воде... Хошь поглядеть, как в него сейчас, живого, раскалённые клинки всаживать станут?.. Не хочешь... Тут ведь какая тайна... — разговорился мужичонка. — В жире живого человека мужского пола особая кислотность имеется, она-то и придаёт крепость мечам и ножам. Я тоже был когда-то мастеровым, не смотри, что хлипкий... Горновым работал, только вот стал теперь задыхаться. Мой дед ещё учил меня закалять клинки в моче старого козла. Но выходило хуже... Даже хуже, чем в жире живой свиньи. Да...
Утром Погляд встретил возбуждённого Ярила. Тот, как жеребчик, взял с места в галоп, нетерпеливо поведав о событиях прошедшей ночи:
— Ну, Погляд, если мы ещё на одну ночь задержимся, придётся тебе мне на смену идти... Я боле не сдюжу! Такая, брат, вёрткая стерва: до зари заснуть не давала... Что она со мной только не вытворяла, чего только не проделывала!.. Жуть!
— Мне тоже, Ярил, вертунок встретился...
И Погляд рассказал обо всём, что случилось, что удалось увидеть и узнать.
— Поэтому успокойся, другую ночь на этом дворе тебе, Ярил, проводить не придётся... Давай потихоньку, брат, уносить ноги!