Липки — всего лишь одна улица, что протянулась по всему концу села, огибая липовую рощу и переходила в полевую дорогу.

Когда-то это был старый путь на Васюковку и далее на юг, в Крым, путь, которым чумаки ездили за солью. Движение тут было очень оживленным, и, как вы помните, рядом с дедом Коцюбой когда-то стоял тут даже шинок Стефана Бойко.

Но потом дорогу на Васюковку спрямили, построили мост через Голубеньку, и этой старой дорогой уже никто не ходил. Разве что механизаторы в поле. Да и то редко.

Значит, с этой точки зрения идея перекопать дорогу вызвать осложнения вряд ли могла.

Сначала, засветло, решила копать за дедом Коцюбой, у рощи. Там прибывшие увидеть их никак не смогут. А это направление казалось ребятам самым важным. Ведь если «мерседес» будет уезжать после «операции», то наверно всё-таки, через поле на Васюковку, чтобы не ехать через всё село. Да и прибыли они в Липки именно с той стороны, из Васюковки. В этом ребята убедились, когда с заступами в руках кружным путём добрались до липняка. На дороге было четко видны следы «мерседеса».

— Вот тут! — сказал Сашка Цыган.

Дорога в этом месте шла овражком. С одной стороны начинался липняк, с другой — крутой склон, а за ним сразу глубокая лужа. Объехать было невозможно.

Ребята поплевали на руки и принялись за дело.

— Глубже, глубже копайте! — командовал Сашка Цыган. — И землю на одну сторону сбрасывайте, вот сюда. Чтобы было как противотанковый ров. А то у этих «мерседесов» такой мотор, что…

— Ага! Глубже! Тут хоть бы как, — недовольно буркнул Марусик.

Заступы скрипели, ребята тяжело дышали.

Перекопать битую дорогу, которую сотни лет раскатывали, трамбовали колесами миллионы всяких разных возов, колымаг, дормезов и других средств передвижения, — ой, нелегкое это дело.

Земля была твёрдая, как камень.

До самых сумерек провозились друзья. Но дорогу всё-таки перекопали. Упрямые они были ребята.

— Не пройдет! Не только «мерседес» — вездеход «Нива» и то не пройдет! — уверено сказал Сашка Цыган.

Уставшие Журавль и Марусик, которые лежали навзничь у края дороги, только молча тяжело вздохнули в ответ.

— Ну, а теперь глянем, что они там делают, и — на другой объект! — скомандовал Сашка Цыган.

— Да подожди! Дай отдохнуть немного. Ишь, упорный! — запротестовал Марусик. — У меня спина не разгибается.

— Они ждать не буду, их твоя спина не интересует. Вставайте, ну!

Но ни Марусик, ни Журавль даже не пошевельнулись.

— Ну хорошо. Десять минут на отдых.

Однако и через двадцать минут ребята не поднялись. Только через полчаса Сашка Цыган сумел поднять их. И откуда у него бралась эта энергия?!

Посреди двора горел костер. Иностранцы сидели вокруг костра и разговаривали. И снова больше говорил старый «ковбой», а те двое слушали и лишь иногда вставляли пару слов. Ничего копать, кажется, они не собирались.

— Странно, — пожал плечами Сашка Цыган. — По-моему, им давно можно было бы и начинать.

— Это они хотят сбить нас с панталыку, — сказал Марусик. — Они же видели Журавля, и подозревают, что какая-то ребятня за ними следят. Вот и решили дотянуть до глубокой ночи.

Журавль промолчал.

— Может… Может, и ждут, чтобы все уснули, — согласился Сашка Цыган. — Но не на тех напали. Идём!

Между двором, где когда-то старые Кандыбы, и двором покойной Степаниды Неварикашу (той самой, помните, что, как и Павлентий, была понятой, когда искали клад). Липовая улица была очень узкой. Очень узкая и очень разбитая. Тут и без этого всегда застревали подводы, а в непогоду буксовали машины.

Лучшего места для преграды и не найдешь.

Тем более, что улица отсюда начинала подъем на пригорок, а уж затем спускалась к липняку.

Поэтому иностранцам совсем не было видно, что тут делается.

— Ну, давайте! Дружно! Не расслабляйтесь! — закомандовал Сашка Цыган, когда они, снова таки огородами, в обход, добрались сюда.

— Но, ребята… — сказал вдруг Журавль, почесывая затылок. — Вам хорошо, у вас дома никого, а мои мать и бабушка там уже, наверно, паникуют, думают, что мы утонули. Никто же так поздно рыбу не ловит.

— Так что ты предлагаешь? — скривился Сашка Цыган.

— Ну, пойти, покрутиться, поужинать, сделать вид, будто идем на сеновал спать, а самим сюда.

— У тебя только ужин в голове! Нет! Сначала перекопаем, а уж потом…

— Не вопрос! — поддержал Сашку Цыгана Марусик. — А то будем ужинать, а они…

— Ну хорошо, — согласился Журавль.

— Только давай быстрее, а то…

Но всегда, когда хочется быстрее, когда надо быстрее, выходит наоборот. Это уже закон.

Журавль так старался, что черенок заступа неожиданно — хрусть! — и сломался. Он, правда, и так был надломан. Но надо же, чтобы именно сейчас…

Журавль аж плюнул от досады. Ремонтировать заступ в темноте без инструментов нечего было и думать.

— Есть надо меньше! — прошипел Сашка Цыган. — А то такую силу наел, что всё сломаешь.

Журавль только виновато вздохнул. Два заступа — конечно, не три. Дела пошли ровно на треть медленнее. Журавль подбегал то к одному, то к другому:

— Дай покопать. Ты уже устал. Дай!

Но ни один, ни другой не давали.

— Отойди.

— Не мешай.

Журавль на минутку отходил, а потом снова начинал:

— Дай! Ну смотри, как ты сопишь.

— Знаешь, беги домой, — сказал Сашка Цыган. — Правда, там уже волнуются. А мы потом.

— Нет! — замотал головой Журавль. — Без вас не пойду. Дай я покопаю.

— Еще один хочешь сломать? Пусти! Ну, пусти, говорю! Всё равно не дам.

Эх! Какая же это мука смотреть, как друзья работают, а ты стоишь, ничего не делаешь. Из-за того, что нет инструмента. Большое дело инструмент.

— Ну дайте… Ну!

Марусик первый сжалился. Потому что всё-таки устал.

— На уже. Покопай немного.

Журавль схватил заступ с таким азартом, словно это был ценный подарок.

Минут через двадцать, когда Марусик отдохнул, позволил себя подменить и Сашка.

В небе давно зажглись звезды и молодой месяц серебряным парусом выплыл на необъятный небесный простор.

— Ну всё! Хватит! — сказал наконец Сашка Цыган.

Несмотря на усталость до Бамбур бежали очень быстро. Мать и бабуся стояли у ворот.

— Ну, слава богу! — всплеснула руками бабуся, издалека увидев ребят.

Мать молчала, пока не подошли.

— О! Это такая рыбалка? Вместо удочек заступы, — улыбнулась мать.

— Что это за рыба нынче пошла? Не подводная, а подземная какая-то. Что за сорт? Как называется?

— Да мы… мы червяков копали, — запинаясь, сказал Журавль.

— В три заступа. И так, что даже один сломали? — спросила бабуся.

— Да это они, наверно, клад искали… Да, сынок?

Журавль отвернулся. Не любил он врать матери.

— Вот вы какие! От вас не спрячешься, — вместо Журавля ответил Сашка Цыган. — Искали. Правда. Но… — он вздохнул и развел руки.

— Эх вы, копатели! — ласково помолвила, ероша волосы сына (он была довольна собственной догадливостью). — Ну, бегите ужинать, а то всё перестояло.

После ужина ребята пошли «спать» — покарабкались на чердак к Цыгану (словно знали, что им придётся ночью куда-то идти, и еще вчера договорились с матерью Журавля, что ночевать будут вместе).

На чердаке было темно, тихо, пахло сеном, чабрецом, мятою, еще какими-то травами, которые сушились под крышей. Где-то в углу стрекотал сверчок.

— Ждем, пока не лягут спать, и тогда… — сказал Сашка Цыган. — Только и правда не засните.

Предупреждение оказалось не лишним. Ибо уже через две минуты Журавль видел первый сон, задремал и Марусик. Пришлось Сашке Цыгану их расталкивать.

Слезли с чердака осторожно, мягко ступая на лестнице, чтобы не скрипнуть.

Неожиданно загавкал Бровко.

— Да ты что, глупый!.. Это же мы! Цыц! Цыц! — зашипел на него Сашка Цыган.

Но Бровко рвался на цепи, бросался и жалобно скулил:

«Ребята! Я с вами! Ребята! Возьмите меня!.. Я вам пригожусь! Чувствую! Всем сердцем чувствую. Возьмите! Ну! Ребята!..»

Сашка Цыган был вынужден подойти и приласкать его.

— Цыц, глупенький, цыц! Ну не можем мы тебя взять. Ты нам только всё испортишь. Не можешь, извини. Сиди тихо. И сторожи тут хорошо. Сторожи!

Бровко замолк. Но не успокоился. Рвался, пока ребята не исчезли.

Небо затянуло тучами. Месяц и звезды скрылись. Ребята едва разбирали дорогу.

Стал накрапывать дождь.

— О! Этого еще не хватало, — буркнул Сашка Цыган.

— Наоборот. Для разных военных выкапывателей плохая погода — самая лучшая, — со знанием дела возразил Марусик.

Во дворе у «мерседеса» была поставлена палатка, которая светилась изнутри. На стенах колыхались тени. Дождь усиливался. Поднялся ветер.

— Э!.. Промокнем до нитки. Давайте в хату, — сказал Сашка Цыган.

И они побежали скособоченную развалюху, что стояла по соседству с двором, в котором были иностранцы. В хате пахло плесенью и было сыро, как в погребе. На ощупь ребята добрались до единственного окошка с выбитым стеклом, которое смотрело в сторону палатки.

Но, выглянув в окно, палатки ребята не увидели — мешал какой-то столб, который торчал перед окном снаружи.

— Ну надо же! — ругнулся Сашка Цыган. — Подождите, сейчас!

Не успели ребята опомниться, как Сашка Цыган просунул в окошко ногу (оно было низко над полом) и сильно толкнул столб раз, другой, третий…

И вдруг…

Этот гнилой столб подпирал со двора крышу и словно только и ждал, чтобы его толкнули…

— Ой! — приглушенный крик Сашки Цыгана ребята даже не услышали: страшный грохот перекрыл его.

Марусик и Журавль едва успели в последний момент отскочить от окна и упасть на пол. Угол хаты, где было оконце и дверь, завалился.

— Сашка!

— Сашка!.. Цыган!

Слабый стон послышался в ответ.

— Сашка!.. Что с тобой?! Цыган!

Прошло почти полминуты, прежде чем до них донесся приглушенный голос:

— Зава… завалило… Нога болит очень… А… вы… как?

— Да нас-то не зацепило. Только не видно ничего, темно, и вход, наверно, завалило.

— Подожди! Мы попробуем что-нибудь сделать. А ну, Марусик, давай… Я вот тут нащупал… тяни…

Что-то угрожающе заскрипело.

— Не трогайте! Мне на голову сыплется, — прохрипел Сашка Цыган. — Свалится… Тогда всё!

— Это что же делается? Нам-то ничего. Мы и до утра ждать можем… А ты же как? Очень болит?

— Б-болит… Перелом, наверно… — Сашка Цыган не мог сдержать стона.

Ребят охватил страх. Липкий холодный страх безнадежности.

— Цыган, — тонким дрожащим голосом сказал Марусик. — Ты не молчи, знаешь… Ты… давай стони, кричи даже, не стыдись… Цыган, ты же там ближе до… до… ты что там видишь? А то мы — ничего…

— Вижу… Палатку… Ох!.. вижу…

— Стони… Кричи, Цыган! Кричи, миленький! Я тебя умоляю… — Марусик чуть не плакал.

— Зря… Они не придут… Они же… Ох! Ох!.. Если бы… они бы уже…

— Они, наверное, подумали, что это гром, — сказал Журавль. — Они не могли подумать, что…

— Давай кричать, давай, Журавль, раз он не хочет. А-а-а!

— Нас не услышат. Сейчас дождь, ветер. По палатке так лупит, что…

У Сашки Цыгана уже не было сил терпеть. Он уже стонал, стонал непрерывно, всё время…

— Держись, Цыган! Держись, — умоляющим голосом раз за разом просил Марусик.

И Журавль в растерянности повторял за ним:

— Держись, Цыган! Держись, друг!

Они боялись что-нибудь делать, чтобы правда не началось дальше обваливаться и не завалило насмерть.

Это была безысходность. Страшная черная безысходность.

Они утратили чувство времени, и неожиданно…

Неожиданно они услыхали гавканье. Знакомое гавканье Бровко.

Сначала они решили, что это бред.

Ну откуда мог тут взяться Бровко, если он крепко привязан на цепи там, на Бамбурах?

И всё-таки это был Бровко. Гавканье его звучало то справа, то слева… «Где вы, ребята, где вы? Отзовитесь!..»

И когда Сашка Цыган сквозь стон позвал хрипло: «Бровко-о!», верный пёс сразу услышал и через какую-нибудь минуту был уже возле него, и лизал мокрое от дождя лицо хозяина, которое выглядывало среди руин поваленной старой хаты. И скулил, и удивленно гавкал, не понимая, как это всё произошло…

Но главное — он сообразил сразу, что ребята в беде.

Бровко тряхнул головою, отчего звякнул обрывок цепи на ошейнике, и решительно бросился к палатке…

Что гавкал иноземцам Бровко, я вам пересказать не смогу, но гавкал он так настойчиво, так требовательно, так отчаянно, что те понял его. Первым из палатки вылез человек со шрамом.

— Что такое? Что это ты? — спросил он Бровко. Потом вылезли под дождь и другие двое.

— Вас ист лос?

Дальше они все трое заговорили на немецком языке и все трое пошли за Бровко к завалившейся хате, подсвечивая карманными фонариками. И когда подошли и увидели Цыгана, возглас отчаяния и сочувствия вырвался у всех трех, словно из одной груди…

— Мальчик! Ты живой? — бросился к Сашке Цыгану человек со шрамом.

Цыган только простонал в ответ.

Они снова заговорили по-немецки, после чего мужчина со шрамом спросил:

— Ты один или еще кто-то там есть?

— Еще двое…

Снова несколько слов на немецком, и старый «ковбой» и лысоватый бросились к «мерседесу». Заурчал мотор, засветились фары, и машина двинулась к поваленной хате.

Вытащили из багажника лопату, топор, тросы и в свете фар начали осторожно расчищать, растягивать завал.

Бровко сначала метался по двору, потом сел напротив хозяина и только изредка подавал голос.

Так случилось, что Марусика и Журавля освободили раньше, чем Сашку Цыган. Хотя Сашку было видно, а ребят только слышно, как гудят, словно, словно из-под земли.

Ведь растягивали сверху, с крыши, и как только Марусик и Журавль увидели свет, увидели, что образовалась дырка, сами полезли и выбрались на волю.

Вот, наконец, осторожно вытащили из-под обломков и Сашку Цыгана. Он кривился от боли и делал страшные усилия, чтобы не стонать. Но стон невольно вырвался из его груди.

Бровко тоскливо завыл.

— Надо в больницу. Немедленно! — сказал человек с шрамом. Старый «ковбой» осторожно нёс на руках Сашку Цыгана к машине.

— Айда, ребята, с нами. Покажите, где больница. Быстрее!

Машина развернулась и с места рванула вперед. Бровко, звеня обрывком цепи, бросился следом. Ребята онемели, с ужасом смотря на дорогу…

Вот сейчас… сейчас… сейчас…

— Доннер Веттер! — выругался лысоватый, который сидел за рулём, резко тормозя.

— Что такое?! Дорога перекопана! Этого же не было! — человек со шрамом повернулся к ребятам, которые сидели на заднем сиденье рядом со старым «ковбоем», — тот держал на руках Сашку Цыгана.

Ребята втянули головы в плечи и молчали. «Мерседес» начал разворачиваться, чтобы ехать назад. И тогда Журавль не выдержал:

— Не надо… Там тоже… Дайте лопату! Мы… мы… закидаем. Мы…

Человек со шрамом что-то сказал по-немецки, открыл дверь и вышел из машины. Достал из багажника лопату и принялся закидывать ров.

Ребята тоже выскочили из машины и, встав на колени, начали руками сгребать в ров мокрые, но твердые комья земли, которые еще совсем недавно они с таким трудом выковыривали из утрамбованной дороги.

Кто же знал, что такое случится?

По лицам текли потеки, в которых слёзы смешивались с дождём.

Бровко смотрел на них, и по его глазам тоже стекали капли.

Казалось, что он плачет.

Засыпали только в двух местах, чтобы можно было проехать. Наконец… — Хватит. Пройдет…

И правда, «мерседес» немного пробуксовал, но проехал.

Бровко долго бежал за машиной, пока наконец не отстал.

Потом, грязные, мокрые, ребята сидели рядом с иноземцами в коридоре на белом деревянном диванчике и ждали.

Пахло тем особенным запахом больницы, который всегда заставлял чувствовать себя неспокойно, тревожно и одиноко.

Человек со шрамом молчал, ничего не спрашивал, и ребята были благодарны ему за это.

«Откуда он знает наш язык? — подумал Марусик и решил: — Наверно, был в плену…» Он не раз читал об этом в книжках.

Но вот вышел высокий усатый врач. Лицо у него было озабоченное и суровое.

— Хорошо, что сразу привезли. Перелом голени, рваные раны бедра. Еще немного — и мог быть сепсис, то есть заражение. — Врач перехватил испуганные взгляды ребят и добавил, устало улыбнувшись: — Но ничего страшного, жить будет, прыгать будет, в футбол играть будет. Только немного придется полежать… Раны уже промыли, зашили. Сейчас гипс накладывают. Не волнуйтесь, ребята! Могло быть хуже, — он снова нахмурился. — Ну зачем вас понесло в ту аварийную развалюху? В непогоду, среди ночи… Зачем?

Марусик и Журавль опустили глаза и молчали…