— Тогда я стихотворение расскажу.

Руководитель ещё не успел ответить, а она уже стала рассказывать стихотворение. Стояла у края сцены и громко выговаривала слова. Стихотворение это было из хрестоматии, его все знали. У нас в классе Авдеев хорошо читает стихи, но он как раз молчал.

Руководитель и про стихотворение сказал, что пока рано и что нужно порепетировать.

И тогда Наташа на всех обиделась и на меня почему-то больше всех.

— Ты чего улыбалась, когда я пела? Завидно было, да? — сказала она мне.

А я и не помнила даже, когда я улыбалась. Я, наоборот, за неё переживала. Не все ведь знают, что она будет киноартисткой. Если бы знали, тогда бы, наверно, не хихикали, когда она выступала.

— Подумаешь, артист! Выгнали из театра за бездарность, вот и пришёл в школу. У нас в гостях недавно режиссёр был, я сама слышала, как он маме говорил, что у меня талант.

И я подумала, вдруг у неё правда талант, а все не поняли и смеялись.

Потом мы вышли из школы, и Наташа спросила:

— Тебя снова ждёт эта нищенка?

— Какая нищенка? — удивилась я.

— Которая вчера тебя увела. Куда она тебя водила?

— Это не нищенка. Это разведчица. Она воевала вместе с Котовским. Смотрела фильм «Котовский»?

— С Котовским воевала, а сумку купить не может.

Мы шли до дома и не разговаривали. И разошлись по своим парадным молча.

Я, наверное, опять что-нибудь ей сделала плохое или сказала.

Я сейчас думала, когда писала это, что же я плохое сделала Наташе, что она на меня обиделась. Не знаю.

А я очень переживаю, когда на меня обижаются. И сейчас тоже.

* * *

Мы шли из школы втроём: Наташа Фомина, Ягунов и я. И я порезала руку. И как это получилось, не знаю.

Мы дошли вместе до угла, уже хотели расходиться, и вдруг я увидела большое красное стекло. Стекло лежало на асфальте у самой стены. Края у него отбитые, неровные, а посередине — трещина.

Я подняла стекло и стала смотреть сквозь него на дома, на небо и на Наташу с Ягуновым. Всё такое стало интересное.

А Наташа повторяла:

— Дай и мне посмотреть.

Я как раз хотела дать, только взглянуть ещё раз на тучи, и вдруг стекло посередине разломилось, одна половина у меня выскочила и больно порезала руку. То есть было больно только сначала, а потом сразу стало не очень больно. Я посмотрела на ладонь и увидела, как порезанное место краснеет, а потом из него по ладони потекла кровь.

Наташа боится крови, и она сразу заплакала.

А я стояла, вытянув руку, смотрела на неё и не знала, что делать. Мама была на работе, а я бинтовать не умею, потому что тоже боюсь.

Вдруг Ягунов выхватил у меня портфель и спросил:

— Платок есть?

Как я сама не догадалась! Одной рукой я достала платок из передника, он у меня всегда чистый, и зажала место, откуда идёт кровь.

— А у меня мамы дома нет, — сказала я Наташе.

Ягунов помолчал, а потом предложил:

— Пойдём ко мне.

— А я домой, — сказала Наташа. — Я бы тебя тоже с собой повела, если б у меня дома кто был.

Мы с Ягуновым пошли к нему домой.

— Ты подними руку, чтоб кровь меньше текла.

Я подняла.

Встречные люди смотрели на нас с удивлением. Ягунов нёс два портфеля, а рядом шла я с поднятой рукой и держала платок.

— Дай портфель, — попросила я.

— Не надо, я сам понесу.

Мы дошли до его дома. Он живёт на первом этаже в коммунальной квартире. Он вошёл первым и зажёг свет. В коридоре пахло жареной картошкой. Мы прошли мимо старых шкафов, разных вещей и вошли в его комнату.

Я думала, что у него дома кто-нибудь есть, а у него никого не было.

Но он сам достал из тумбочки какие-то баночки, марлю и сказал:

— Давай руку, у меня мама медицинской сестрой работает, я всё умею делать.

А у меня на руке была клякса неотмытая. И мне стало стыдно. Но я всё-таки протянула руку. И когда он помазал йодом, вот уж было больно! Но я вытерпела. А потом он лучше даже, чем мама бы моя сделала, всё забинтовал.

— Не туго? — спросил он под конец.

Я помотала головой, что не туго.

— Теперь давай есть.

И он пошёл на кухню. А я стала смотреть разные картинки на стенах и фотографии. На одной фотографии я его узнала. Он, наверно, недавно фотографировался. Он стоял, взявшись за руки, с маленьким мальчиком. Мальчик был в точности, как Ягунов. С таким же длинным лицом и даже в очках.

— Это мы с Гришкой, — сказал Ягунов, когда вернулся в комнату.

На другой фотографии они были вместе с матерью, втроём. И мать тоже была, как Ягунов, тоже в очках.

— А отца у нас нет фотографии, — сказал он вдруг, — мы его не любим. Мама его давно прогнала, и мы даже денег у него не берём.

— Почему? — спросила я.

И сразу испугалась, что он, как раньше, посмотрит на меня, не ответив. Но Ягунов ответил:

— Потому что он нечестный человек.

Ягунов достал две тарелки, ложки.

— В комнате будем есть. Я, когда один, ем на кухне. А сейчас там готовят все, не повернуться.

— Может, я пойду, а? — сказала я.

— Нет-нет, оставайся. В шахматы поиграем.

Он принёс кастрюлю, поставил её на красную каменную плитку и поварёшкой стал наливать суп.

— Мне немного, — сказала я, — я много не ем.

Потом мы стали есть пшённую кашу. Она была завёрнута в ватник и стояла в комнате у кровати.

У нас мама всегда вместе с кашей даёт котлету или сосиски, а Ягунов просто положил кашу в тарелки и вдруг вскочил:

— Маргарин-то я забыл принести!

И выбежал из комнаты.

Хорошо, что я про котлету не спросила.

Он принёс пачку в золотой обёртке и сказал:

— Бутербродный. Я его больше всего люблю. А ты?

Я вообще с маргарином ни разу ничего не ела. Только однажды, когда папе случайно продавщица вместо масла дала пачку маргарина, а я захотела есть и намазала им хлеб, то удивилась, какой у него вкус. И он мне тогда не понравился.

Потом Витя убирал со стола, и я хотела помочь. Но он сказал:

— Сиди, ты и так больная. Или вот, расставляй шахматы.

Я уже заметила на подоконнике шахматную доску. Большую, раскладывающуюся на две половины, настоящий футляр, а внутри — шахматные фигуры. Высыпала из неё фигуры и стала расставлять. Одного белого коня не хватало. Или он со стола упал, когда я высыпала шахматы. Я нагнулась, посмотрела под столом.

— Опять Гришка в игрушки запрятал, — сказал Ягунов. — Всё время прячет. — Он полез под кровать. Там он порылся и вылез с конём.

На Наташином дне рождения, когда Ягунов два раза играл с Наташиным отцом, я смотрела очень внимательно и даже запомнила, какая фигура как ходит.

Я так и сказала:

— А я уже знаю, кто как ходит.

— Тогда ходи, — предложил Ягунов.

Я растерялась и не знала, чем походить. Потом двинула пешку.

— Не этой, так раскроешь фланг.

И он мне показал разные защиты, как выгоднее начинать. Я сначала путалась, когда повторяла за ним, а потом запомнила. И мы, наконец, сыграли. Он, наверно, не изо всей силы играл и ещё несколько раз заставлял меня перехаживать, потому что я нечаянно подставляла ему фигуры. Потом он сказал:

— Ты молодец, быстро начала соображать. — И добавил неожиданно: — Мат.

Я посмотрела, правда, королю некуда деться.

Ягунов стал складывать шахматы в доску. Я ему помогала одной рукой. Вторая рука, когда я о ней вспоминала, болела. А когда забывала, боль проходила.

— Теперь я пойду за Гришей в детсад, — сказал Ягунов.

В детсад мне было по дороге к дому.

— Хочешь, зайдём вместе, брата моего посмотришь.

Мне было неудобно с ним идти, потому что там всякие родители и все бы на меня удивлённо смотрели, но я пошла. И когда в раздевалку выбежал его брат, я сразу узнала, так он был похож на Ягунова.

Брат посмотрел на меня и сказал:

— А Нинку Спажакину сегодня в угол ставили. Она на четвереньках во время обеда бегала.

— У меня тоже есть братишка, — сказала я, — он сейчас в Суздале.

Брат оделся, а верхнюю пуговицу застегнул ему Витя.

Из детского сада они пошли к себе домой. А я пошла к себе.

* * *

У бабушки под Суздалем растут лесные орехи. Фундук — так они называются. И бабушка прислала нам целую посылку — большой ящик орехов.

— Ты что же орехи не ешь? — часто говорит мне мама.

А я всё забываю их есть, хоть и люблю. Но сегодня вспомнила.

— Мама, можно я горсточку орехов возьму в школу? — спросила я.

— Бери, только смотри не мусори там.

— А две можно?

— Бери хоть три.

Я насыпала пакет орехов, положила его в портфель и принесла в класс.

— Витя, хочешь орехов? — спросила я Ягунова на перемене.

— Хочу, если у тебя есть лишние.

И я отсыпала ему орехов.

— Ой, орехи, откуда они у тебя? — обрадовалась Наташа.

— Из Суздаля бабушка прислала. Это лесные, знаешь?

И я отсыпала ей тоже.

— А мне родители кокосовых привезут, когда поедут в новую командировку, — сказала Наташа потом.

Тут подошёл Федоренко.

— Дай орешков-то.

И я ему тоже отсыпала. Я стала высыпать ему из пакета, смотрю, а там почти пусто. Но я ему всё равно сыпала, будто у меня ещё орехов много. И мне достались всего два орешка. Я раскусила один, а он внутри пустой. Зато другой был хороший.

Все вокруг меня грызли орехи, а у меня уже не было. И я отошла в сторону. Зато я сегодня была доброй и поборола свою жадность.

* * *

Мы шли с Наташей Фоминой из школы, и она вдруг сказала:

— Стой, побежали на ту сторону!

И мы побежали. Не у перекрёстка, а прямо посередине улицы.

Когда мы перебежали, Наташа спряталась за столб.

— Вон видишь, Ольшанский идёт.

По другой стороне шёл пятиклассник из нашей школы. Я его сколько раз уж видела.

— Он мне так нравится! Я даже мимо не могу пройти. Ой, хоть бы оглянулся, хоть бы оглянулся! — повторяла Наташа, а сама пряталась за столб.

Но пятиклассник прошёл не оглядываясь. Один раз он чуть-чуть приостановился, порылся в кармане и пошёл дальше.

— Ушёл, — сказала Наташа. — Ой, как я переживаю! — И вдруг она повернулась ко мне. — А я знаю, кто тебе нравится!

— И неправда! — ответила я.

— Нет, нравится! Нравится. Сказать?

— Говори, пожалуйста, — сказала я и от неё отвернулась.

— Тебе нравится Ягунов, вот кто.

— И неправда! — повторила я снова.

— Нравится, нравится! По глазам вижу. Если сознаешься честно, что нравится, тогда никому не скажу. А так завтра всем расскажу. И родителям твоим тоже.

— Ну и говори, подумаешь, — ответила я. — Ничего ты не скажешь.

И я пошла по улице отдельно от Наташи. Но она меня догнала.

— Я пошутила, Маша, я пошутила, — стала она повторять, идя рядом со мной. А мне не хотелось с ней разговаривать. Мне стало очень грустно вдруг. Наташа шла рядом, что-то говорила, уговаривала меня, а я её не слушала, шла просто так и ни о чём не думала.

А теперь я боюсь, вдруг она и вправду всё разболтает.

Что теперь будет!

* * *

Вчера я не писала в дневник, потому что плакала. Только собралась написать о том, что случилось, и сразу заплакала.

Мама и папа меня спрашивали, а я не хотела им рассказывать, сказала, что голова болит. Папа засмеялся и стал шутить, и мама тоже засмеялась, а я пошла в ванную и плакала там, чтоб они не видели.

Вчера мы с Ягуновым остались после уроков оформлять стенную газету. У меня хороший почерк, это так ребята говорят, хотя у Бондаревой, по-моему, лучше. Мы с Бондаревой переписывали заметки, а пионервожатая Светлана, Ягунов и Шкляринский рисовали картинки и заголовки.

Мы долго провозились, уже стало темнеть. И снег пошёл. Ещё утром было холодно, замёрзли все лужи, и я по дороге в школу ломала белый лёд на земле.

А когда мы вышли из школы с Ягуновым, то был совсем уж мороз.

— Я тороплюсь, — сказал Ягунов, — сегодня в детском саду родительское собрание, я буду вместо мамы.

Я чуть не засмеялась тогда — сам ученик, а уже на родительское собрание ходит.

Мы прошли немного по улице и увидели трёх мальчишек. Они бежали нам навстречу, пинали консервную банку и что-то кричали. И вдруг повернули к нам. Сначала один пнул так, что банка попала под ноги к Ягунову. Тот, который пнул, закричал нам:

— Ты, круглые очки, пас!

А Ягунов эту банку перешагнул. Как будто не заметил её, и мальчишек как будто не было, и не слышал он ничего.

И тогда они сразу к нам подскочили.

— С девчонкой идёт, — сказал один.

Мы встали около стены дома, Ягунов молчал, они нас разглядывали и не давали нам дорогу.

— Ты, склянка, как тебя зовут? — сказал один мне.

Я не ответила, только мне стало стыдно, что они меня обозвали при Ягунове, хоть я и не знала, почему они меня так назвали. Ягунов тоже молчал и смотрел на них.

И другой сразу сказал:

— Дать ему по ушам, чтоб стёкла зазвенели.

А Ягунов вдруг ответил:

— Я сегодня драться не могу. Я на родительское собрание иду, в детский сад к брату.

— Куда? — удивился тот, который обозвал меня склянкой.

Ягунов молчал.

— К брату, ты что, не слыхал? — сказал второй. — На родительское собрание.

— Ничего, сегодня не можешь, завтра встретимся.

— Завтра я могу.

— Завтра! — захихикал третий. — Завтра он ботинки на бегу потеряет. А то ещё свой двор приведёт.

— Ладно, встретимся завтра, — сказал второй.

А первый вдруг щёлкнул пальцами перед моим носом.

— Дурак! — сказала я ему.

— Обзывается ещё! — обрадовался он и толкнул меня в плечо.

И я вдруг так разозлилась, как никогда, наверно, не злилась. У меня даже руки задрожали и всё лицо. Я стукнула его портфелем по голове так, что он чуть не упал. Ещё хотела стукнуть, и ещё. И Ягунов тоже принял боксёрскую стойку. Кто-то схватил сзади меня за руку, я повернулась, чтоб и его стукнуть, но увидела, что это взрослый. А мальчишки убежали. Один Ягунов стоял рядом, опустив голову.