* * *

Сегодня я всё хотела спросить Ягунова, какие надо читать книги, чтобы больше знать. Но так и не спросила. Не скажешь же:

— Витя, какие мне книги читать, чтобы больше знать?

Почему-то если некоторые мысли произнести вслух, то делается стыдно. Хотя сами по себе они не стыдные мысли, а даже очень хорошие. Ещё в нашем доме есть девчонка такая, Райка, при ней что ни скажешь, обязательно получится стыдным. Она всё не так понимает, а по-плохому. Мне мама однажды купила новое платье, и я вышла во двор в нём и села на скамейку ждать Наташу Фомину. А Райка сразу подскочила и говорит:

— Это ты специально посреди двора села, чтоб новое платье показать, да?

И я сразу подумала, что, наверно, и в самом деле я потому здесь сижу, чтоб хвастаться. И мне стало стыдно.

А потом в другой раз во дворе был субботник, и мы носили кирпичи для клумбы. И Райка тоже сказала. Она сказала:

— Я знаю, почему ты так сопишь, когда кирпичи несёшь. Хочешь показать, что тебе одной трудно и ты больше всех стараешься?

А я даже не знала, что я громко дышу, но мне опять стало стыдно.

Ягунов бы так никогда не сказал. Я бы его, конечно, спросила о книгах, если б не ребята рядом.

На последнем уроке я всё-таки сказала ему:

— Витя, я знаю, как расставлять фигуры. Научишь дальше, а?

— Я в школе не могу сегодня задерживаться.

— Ты мне дома покажи.

Зачем я это только сказала! Я не поняла, что раз он в школе не может задерживаться, значит, должен идти быстрей к себе домой. К нему домой я бы никогда напрашиваться не стала. Я его к себе позвала. Я так и хотела сказать: «Пойдём после уроков ко мне».

А он понял, что это я к нему хочу домой прийти, чтоб в шахматы учиться играть. Он удивлённо на меня посмотрел и не ответил.

А я к нему и не напрашивалась.

* * *

Я снова не писала в дневник два дня. Но часто о нём вспоминала.

Позавчера дома я несколько раз повторяла все уроки. И правило по русскому, и стихотворение повторяла много раз.

И думала, если спросят, то обязательно получу пятёрку.

Но Наталья Сергеевна меня не спросила. А я все уроки ждала, что она меня вызовет, так хотела отвечать, особенно когда сбивались и не могли прочитать наизусть стихотворение.

Потом я пришла из школы, немного погуляла с Наташей Фоминой и снова делала уроки. По истории нам задали восстание крестьян. И я повторяла несколько раз, потому что историю я особенно забываю. Хотя я и люблю её и ещё с осени прочитываю весь учебник. Когда читаю — всё интересно, понятно и просто, а на другой день отвечать, — оказывается, уже забыла. В этот раз я повторяла даже утром по дороге в школу. И Наталья Сергеевна меня вызвала. Вошла в класс, открыла журнал, даже не заглянула в него и сразу:

— Маша Никифорова.

Я стала рассказывать про восстание и в первый раз не запиналась, даже все даты сказала. И только я дошла до середины, до самого интересного, как крестьяне стали выбирать себе вождя, Наталья Сергеевна меня и прервала:

— Достаточно. Продолжит Наташа Фомина.

И мне стало грустно, потому что я не всё рассказала, а только начало, и мне ещё хотелось рассказывать. Я даже пятёрке не обрадовалась. И настроение испортилось у меня. Но я всё равно и сегодня и всегда теперь буду повторять уроки дома по нескольку раз.

* * *

Мама послала меня в булочную, и там я встретила Звягина.

— Ура! — обрадовался он. — Я не записал номер задачки, ты мне скажешь.

Я купила батон, половину круглого хлеба, а Звягин купил целую буханку, и мы пошли к дому.

— А записку тогда я сам вынул из почтового ящика, — сказал он, — а потом я её съел.

— Съел? — удивилась я.

— Ага, чтоб родители не прочитали. Разорвёшь, так они ещё сложить могут. А я её сжевал и выплюнул в форточку.

Пока мы говорили, впереди нас на улице хныкал малыш. Он крутился во все стороны, а потом остановился на месте и начал хныкать. И вдруг мама стала его бить.

— Будешь ещё реветь! — закричала она и стукнула его по спине.

И он заплакал ещё громче.

— А ну ещё! — крикнула она снова и снова стукнула его.

И мне вдруг как-то так больно сделалось. Я вообще не могу слышать, как дети плачут, сразу сама плачу. И тут вдруг я тоже заплакала, подскочила к ним и оторвала малыша от матери. Малыш закричал ещё громче, и я тоже плакала, всё хотела сказать: «Тётенька, не бейте, пожалуйста», — но только плакала и не могла произнести ни слова.

И мать малыша, наверно, удивилась или испугалась, потому что стояла около нас, опустив руки, и молчала. Это я только сейчас про неё подумала, а тогда я на неё не глядела, а держала малыша.

А где был Звягин, я и вообще не знала.

И вдруг мать малыша закрыла лицо рукой, потом вырвала малыша у меня, схватила на руки и побежала с ним по улице в обратную сторону. А я подошла к водосточной трубе и всё плакала. Хотела перестать и не могла. Потом я стала успокаиваться. Потом я почувствовала, что пачкаю батон о трубу, и успокоилась совсем.

Около другой трубы стоял Звягин и разглядывал что-то под ногами.

Я подошла к нему, мы пошли вместе, и мне так неудобно было.

Он шёл рядом и молчал. И я тоже молчала.

Когда мы поднимались уже по лестнице, он спросил:

— Ты чего? Из-за него, что ли. Подумаешь!..

А я вдруг снова чуть не заплакала и сказала ему:

— Отстань.

— За меня бы так заступались…

Дома я сразу, не поворачиваясь к маме лицом, чтобы она не заметила, прошла в комнату, достала портфель и сказала Звягину номер задачи. Звягин больше ни о чём со мной не говорил, сразу ушёл.

Только бы он не рассказал об этом в классе!

* * *

Я поняла, почему Ягунов сказал, что торопится домой. Он, наверно, обиделся на меня за день рождения у Наташи. Я тогда нечаянно выдала его тайну.

Мы говорили, кто кем хочет стать. Вернее, это Наташина мама начала разговор. Она так и спросила:

— Ну, а кем вы хотите стать, дети?

Наташа сразу сказала:

— Я — киноартисткой. Пойду по улице, а рядом афиша висит, и я нарисована. Вот здорово!

Наташин папа тогда засмеялся.

— Если ты по-прежнему будешь собирать только коллекцию открыток, тебя, пожалуй, возьмут в кино. Расклеивать афиши.

— А я, — сказал Авдеев, — я хочу председателем месткома, как мой отец.

— Кем-кем? — не поняла Наташина мама, а потом сказала: — Да, это очень трудная, но общественная работа.

Ягунов молчал, и Наташина мама спросила:

— А Витя, наверное, хочет стать гроссмейстером?

— Поэтом! — поправила я и сразу поняла, что не то сказала, ведь он же скрывает свои стихи.

И он тоже на меня взглянул и сказал:

— Я пока не знаю, мне многое нравится.

— А Машенька, кем Машенька хочет стать?

Я хочу быть садовником или лесником. Я так люблю деревья пересаживать, а потом их поливать. Или листья пальцами гладить, или иглы у сосен, когда солнце на них светит, а ветер в это время трещит тонкой сосновой корой. А ещё в сад я выходила у бабушки в Суздале. Утром рано-рано. На цветах большие капли, и паутина между ветками — вся светится. Но мне стыдно стало говорить, что я хочу быть лесником, потому, что многим кажется, это очень просто. И я сказала:

— Врачом.

— Молодец, — похвалила Наташина мама.

А Ягунов снова с удивлением на меня посмотрел. Он понял, что я обманываю. Но ничего не сказал.

И я даже обрадовалась, что меня похвалили. Только потом подумала про обман. А Ягунов, наверно, тогда на меня и обиделся.

* * *

К нам пришла пионервожатая Светлана. Она учится в девятом классе. Я её часто вижу в коридоре и всё думаю, какая она красивая. Мне бы такой красивой вырасти. Когда она улыбается, у неё глаза светятся, и ещё волосы у неё длинные, светлые и немного вьются.

Наталья Сергеевна села на последнюю парту. Там у нас свободное место, на него всегда садятся завуч или инспектор, когда приходят.

Светлана взглянула на листок бумажки и начала.

— Я очень хочу, чтобы ваша жизнь была интересной и увлекательной, — сказала она.

И в это время Федоренко крикнул по-петушиному. Он только сегодня утром научился так кричать и кричал все перемены.

— Федоренко, — сказала Наталья Сергеевна с задней парты, — прекрати сейчас же.

А Светлана, наверно, забыла, что хотела сказать, потому что снова посмотрела в бумажку. Но и в бумажке она ничего не нашла, стояла, опустив голову, и молчала.

— Давайте в зоосад пойдём, — предложил кто-то, и все снова засмеялись.

— У нас в классе зоосад, — сказала Наташа Фомина.

— И ты, Фомина, прекрати, — повторила Наталья Сергеевна.

— Я придумала для вас очень интересный план, — стала продолжать Светлана, — он описан вот в этой книжке.

И она показала нам книжку, которую принесла с собой. Название я не прочитала, только увидела двух пионеров на обложке, пионеры отдавали салют.

Светлана показывала книжку, и вдруг в её сторону полетел комок промокашки. Я даже успела подумать: «Ой, сейчас попадёт!».

И все, наверно, так подумали, потому что сразу замолчали. А комок попал бы Светлане в щёку, если б она не поймала его рукой. Она поймала этот комок бумаги, стала его вертеть в руках и разглядывать. И лицо у неё задрожало, и я сама чуть не заплакала, глядя на неё.

— Федоренко, — сказала Наталья Сергеевна, — встань в угол.

Она вышла из-за парты и подошла к столу, к Светлане.

— Люди для тебя придумали интересный план… — сказала она ему и повернулась к Светлане, — ничего, Светланочка, продолжайте.

А я, пока всё это происходило, тоже скрутила комок из промокашки. Я и не думала ни в кого кидать. Просто нечаянно скрутила, от волнения. И вдруг я увидела, что Светлана смотрит на мой комок. Стоит, молчит и смотрит.

Я так растерялась, что даже не знала, что теперь делать. И жарко мне стало. Я прикрыла комок рукой и сидела не сгибаясь.

Светлана снова начала говорить, но я не слушала о чём. И она тоже часто поворачивалась в мою сторону и смотрела на мою парту, где под рукой лежал бумажный комок.

И теперь она, конечно, думает, что это я в неё кинулась. И она никогда меня не будет любить, а каждый раз, приходя к нам, она будет ждать от меня каких-нибудь нехороших поступков.

Вот что я нечаянно наделала.

Потом, когда урок кончился, все выбежали в коридор. Светлана и Наталья Сергеевна тоже вышли из класса и остановились рядом с окном. Я была близко от них и нечаянно услышала их разговор.

— Что же вы, Светланочка, пришли с бумажкой, — сказала Наталья Сергеевна. — С моими ребятами по бумажке не поговоришь.

А это всё мы виноваты, а Светлана совсем не виновата.

И всё равно хорошо, что она у нас пионервожатая, потому что она самая красивая в школе.

* * *

Вчера мы подготовились к контрольной, а вместо контрольной пошли к врачу. Все обрадовались, а Наталья Сергеевна сказала:

— Не радуйтесь, контрольная ведь всё равно будет через два дня.

Врач нас осматривала для бассейна.

Близко от нашей школы построили ещё одну — новую. В той новой школе есть бассейн. Мы сами один раз ходили на субботник — убирали мусор со дна этого бассейна. А теперь туда напустили специальную очищенную воду, и мы в этой воде будем учиться плавать.

У врача на столе лежал список нашего класса, и она всем нам написала в списке «годен».

Я переживала, потому что я хоть плавать и научилась в Суздале, в реке Каменке, но в бассейне никогда не плавала.

А Федоренко в перемену кричал всем:

— Эй ты, водоплавающая дичь!

Я спросила Витю Ягунова:

— Ты умеешь плавать?

— Умею, только по-собачьи. Нас ведь всё равно будут учить.

— Я тоже умею, — сказала я, — я по-собачьи и по-лягушачьи.

— А мой брат кролем плавает, — говорил всем Федоренко, — и дельфином может.

Сегодня мы принесли в школу всякое снаряжение. Купальники, резиновые шапочки. Это мама давно уже купила, потому что ещё давно на родительском собрании говорили про бассейн.

Я, пока шла до школы, несколько раз проверяла, всё ли взяла.

В расписании, там, где четверг, вместо урока физкультуры написали «плавание». И мы тоже переправили расписание в дневниках.

Мы шагали строем в новую школу, а мальчишки махали руками перед головой, показывали, кто как поплывёт. На нас смотрели прохожие и, наверно, гадали: «Что это они несут в мешочках?». А в мешочках у нас было купальное снаряжение.

Вход в бассейн был отдельно от входа в школу.

Мы вошли в раздевалку, и учитель стал нас считать.

— Одного не хватает, — удивился он и снова пересчитал.

Мы смотрели друг на друга: кого же не хватает?

— Федоренко не хватает! — вдруг догадались все.

А я удивилась, потому что он шёл по улице близко от меня и часто озирался.

— Куда он пропал? — сказал учитель, выглянул на улицу и обрадовался: — В земле палкой ковыряет. Федоре-е-енко! — позвал он.

Федоренко пришёл.

— Ты чего задерживаешься! — закричали на него ребята.

— Да я такого червяка нашёл. Длинного, думал, змея, — сказал Федоренко и странно хихикнул.

— В это время черви на поверхности не живут, — сказал Авдеев, — я знаю, я читал, — они заползают в глубину земли.

Мы повесили пальто, и мальчишки побежали в свою раздевалку, а мы — в свою. В раздевалке сидела пожилая женщина в белом халате.

— Девочки, не кричать, не петь, одежду вешать на крючки и бегом в спортзал, — сказала она.

В спортзале учитель нас построил для разминки.

И снова Федоренко куда-то пропал.

— Он в душе моется! — закричали ребята. — Мы ему говорим, иди на разминку, а он в душ залез.

Учитель физкультуры сходил в душ и скоро вернулся. За ним шёл мокрый Федоренко. С него капала вода на пол, и получались сырые следы.

— Мокрому тебе заниматься нельзя, — сказал учитель. — Ладно, отправляйся в душ.

И Федоренко пошёл назад, в душ.