— И не я.

Очень стыдно мне было врать. Получается, что я по нескольку раз в день обманываю людей.

— Нет, я не понимаю тебя, — сказала мама.

— Я просто спросила, просто так, — ответила я.

И решила отойти от мамы, чтоб она не продолжала разговор. Но мама сказала:

— Понимаешь, это ведь правда сложно. Смотря какой мальчик и смотря какие родители. О чём в записке написано, девочка ведь не знала?

— Не знала, — сказала я.

— А если родителей мальчика учительница хотела обрадовать? Или нет? Как ты думаешь?

— Нет, — сказала я, — не хотела.

— Если родители такие, как у Жени Звягина, а записка не очень правильная, я бы тогда сразу отказалась нести записку и всё бы учительнице объяснила. Как ты думаешь, правильно бы я сделала?

— Правильно, — сказала я.

И мы с мамой больше о записке не разговаривали.

* * *

Я уже два дня ничего не писала в дневник. Это очень плохо.

А сейчас я делала уроки, вспоминала, как перемазалась в луже, и подумала ещё об одном случае. Я этот случай как вспоминаю, так сразу делается мне стыдно. И начинается плохое настроение.

Весной к нам приезжала в гости наша бабушка из Суздаля. И привезла брата Сеню.

К Наташе Фоминой тоже приехал брат, только двоюродный и большой. Он старше меня на полтора года. Его зовут Игорь. Он приехал с родителями на майские праздники.

В этом году снег растаял так рано и так сильно грело солнце, что уже перед первым маем все ходили без пальто, даже старушки. И земля была тёплая и мягкая. И цветы сами выросли.

У Наташиного брата Игоря был ножик с красивой ручкой. Он его часто вынимал из кармана и любил показывать. И мы играли с Игорем в ножички. Я раньше не умела играть в эту игру, а Наташа и сейчас не умеет, она говорит, что это мальчишечья игра. А я научилась и даже один раз у Игоря выиграла.

Потом мы решили отправиться в путешествие.

Мама, папа и бабушка мои поехали в гости, а Сеню оставили играть со мной.

И мы отправились в путешествие вчетвером: Игорь, Наташа, Сеня и я.

Было так тепло, что даже Сеню мама одела не в пальто, а в сандалии и в новый красивый костюм. Сеня в этом костюме крутился перед зеркалом и говорил, что он — космонавт.

Мы пошли сначала в Дикий сад. В Диком саду много разных качелей и горок. Их каждую весну чинят, а осенью всё снова ломается.

Мы долго искали качели, на каких можно покачаться, и нашли. Они были на один бок кривые и страшно скрипели. На этих качелях могли качаться четыре человека, даже вшестером на них можно было сидеть, если потесниться. На одной скамейке трое и на другой, напротив — трое. А по бокам скамеек — деревянные перильца, чтоб держаться. Мы забрались все, я даже Сеню с собой затащила, и стали раскачиваться.

Сеня вдруг испугался скрипа и заплакал. Пришлось остановиться и спустить его на землю. Мы снова стали раскачиваться, а Сеня стоял в стороне и всё плакал.

Мне было стыдно, что я его всюду с собой таскаю и что он нам мешает.

— Сеня, ну что ты плачешь, ты ищи цветочки, — говорила я.

А он продолжал плакать.

— Ну его, — сказала Наташа, — отведи ты его домой.

— У меня все уехали. — И я слезла с качелей, чтобы успокоить Сеню.

Сеня сразу замолчал.

У Наташи с Игорем катанье не получилось, они тоже слезли.

Игорь нашёл палку, как пистолет, и дал Сене. Сеня обрадовался и стал с этой палкой бегать вокруг нас.

— Пошли дальше, к экскаватору, — предложила я.

Экскаватор успел вырыть огромную траншею. Он работал все дни перед праздниками, и вокруг часто стояли прохожие люди, наблюдали. Я тоже люблю смотреть, как экскаватор ворочается, роняет ковш в землю. Потом вздрагивает и поднимает полный ковш земли наверх.

Сегодня он не работал. В кабине было пусто, а ковш лежал на земле около гусениц.

Рядом с траншеей сложили длинные доски. И загородили всё место верёвкой. Траншея, экскаватор, доски были огорожены верёвкой, подвешенной к деревянным столбам. Ещё стояли два треугольника, на них были нарисованы восклицательные знаки.

Мы пролезли под верёвкой и пошли к доскам. Сначала мы боялись, что откуда-нибудь выскочит сторож, а потом успокоились и стали лазать по доскам. Сеню мы с собой не взяли, он ходил по земле близко от нас.

Игорь нашёл в глубине досок пещеру, и мы туда залезли втроём, стали рычать и лаять, кто громче. Пещера была большая, мы громко топали по полу, сидя на доске, из которой получилась лавка, и долго не вылезали.

Сеня ходил где-то около нас и стукал по доске палкой.

Потом он перестал стукать. Мы ещё покричали и вылезли из пещеры на улицу. Сени нигде не было.

— Он, наверно, домой пошёл, — сказала Наташа.

«Или залез куда-нибудь и спрятался», — подумала я и стала его звать:

— Сеня! Сеня!

Вдруг мы услышали плач.

Я подбежала к траншее. Сеня стоял там на дне, весь грязный. И лицо, и ноги, и синий костюмчик — всё было в земле. На дне траншеи была грязная лужа, он, наверно, упал в эту лужу лицом, а теперь стоял в воде, в сандалиях, тряс руками и плакал. С рук тоже капала грязная вода.

Траншея была такая глубокая, по бокам свисали огромные куски земли, и я не знала, как теперь Сеню оттуда вытащить. И Наташа тоже испугалась, даже завизжала.

А Игорь вдруг полез в траншею по откосу около экскаватора. У него из-под ног летела земля, один раз он чуть не упал. Он тоже перемазал все ботинки, и одежду, и руки. Потом он схватил Сеню, и они стали подниматься наверх.

Я не знала, куда теперь идти и что делать, потому что дома никого не было, а Сеня был такой грязный, что нас бы, наверно, забрали в милицию, если бы увидели. И ещё я боялась, что мама станет меня ругать.

— С тобой никогда не погуляешь, — сказала Наташа.

И мне было стыдно, что и правда из-за меня сорвалось наше гулянье.

— Пошли Сеню мыть, — предложил Игорь.

У нас во дворе был кран. К нему дворники присоединяют шланг и поливают асфальт. Из крана всегда капает вода. Мы пошли во двор.

У Сени к сандалиям прилипли такие куски глины, что он еле поднимал ноги. Он перебирал грязными ногами в грязных носках и плакал.

— Сеня, — сказала я, — ты не плачь, Сеня. Ну подумаешь, в грязь упал. И мама нас ругать не будет. Мы же нечаянно.

А Сеня всё плакал.

— Сеня, я у бабушки тоже падала. В подполье. И руку вывихнула. А сейчас видишь — не болит.

Когда мы привели Сеню во двор, он уже успокоился.

— Я пойду домой, — сказала Наташа сразу, как мы подошли к крану.

Игорь остался. Он достал свой красивый ножик и срезал глину со своих ботинок и с Сениных сандалий. А я вымыла Сене лицо, руки и ноги.

Он снова захныкал от холодной воды. Мы повели его на солнце, греться.

— Ты одежду лучше ему не мочи, — сказал Игорь, — она высохнет, и грязь сама отчистится.

Мы сели на скамейку на солнце и стали греться.

Тут вышла Наташа и сказала, что Игоря зовут домой.

Я осталась с Сеней одна и всё думала: «Хоть бы мама не пришла, хоть бы родители не пришли». Глина с костюмчика соскребалась, но всё равно оставались грязные пятна.

Родители вошли во двор незаметно, я даже заплакать не успела. А Сеня успел. Нас отвели домой. Мама сразу поставила меня в угол и долго ещё ругала. Потом к нам позвонил Игорь.

Я слышала, как мама открыла ему. Игорь спросил:

— Маша выйдет гулять?

А мама ответила:

— Никуда Маша не выйдет, она сегодня наказана.

Утром Игорь уехал, а я его больше не увидела.

И мне всегда бывает стыдно, когда я вспоминаю, как я испортила наше то путешествие. И так обидно, хотя я, конечно, сама виновата, что отпустила Сеню одного, пока сидела в пещере из досок.

* * *

На уроке, когда мы списывали предложение с доски, Наталья Сергеевна вдруг меня спросила:

— Маша, ты передала записку родителям Жени Звягина?

И я, наконец, совершила честный поступок. Я даже рада теперь, что так сказала. А тогда я растерялась, и всё получилось нечаянно.

— Нет, я в ящик опустила, — вот что я ответила.

— Почему?

— Наталья Сергеевна, потому что Звягин не виноват. Федоренко первый начал. Отнял у него очки и стал дразнить.

Я сказала это и испугалась: сейчас все подумают, что я ябеда, и тогда на всю жизнь возненавидят.

Но вдруг ещё кто-то сказал и ещё:

— Правда, Наталья Сергеевна, не виноват Звягин.

Наталья Сергеевна кивнула головой, подняла руку, чтоб все замолчали, и снова повернулась ко мне.

— Я всё поняла, только такие вещи говорят сразу.

Больше ни о чём она не спрашивала, ни у меня, ни у кого.

* * *

Сегодня воскресенье. С утра шёл дождь, и Наташа Фомина позвала меня к себе.

Наташины родители собирались на своей «Волге» за город.

— Поедешь всё-таки с нами? — спросил её папа.

— Нет, я лучше с Машей дома поиграю, — ответила Наташа, а мне стало так приятно, я даже улыбнулась.

Мы остались одни и стали играть в парикмахерскую.

Наташа села напротив зеркала, а я сделала ей причёску. А потом она сделала мне. И мы всё время смеялись. Ещё Наташа нашла губную помаду, и мы покрасили себе губы. Наташа надела туфли своей мамы, на каблуках, стала ходить по комнате и важно говорить:

— Я взрослая дама. Я взрослая дама. Мне тридцать пять лет.

И мы снова смеялись. Лежали на диване и смеялись.

Потом около двери мы услышали шаги и быстрей стали вытирать губы. Но это пришли не к Наташе, а в соседнюю квартиру, и мы снова стали играть.

Недавно им поставили телефон. Мы сели к телефону, Наташа набрала номер, какой набрался, и пропела тонким голосом:

— Подайте милостыню.

К телефону подошла маленькая девочка. Она сказала:

— Я сейчас папу позову.

Мы смеялись, и, когда подошёл её папа, Наташа снова пропела:

— Подайте милостыню.

А отец ответил:

— Мальчик, не хулигань.

И повесил трубку.

Мы звонили ещё несколько раз по всяким телефонам, а потом решили позвонить в нашу булочную.

Наташа набрала номер справочного, узнала телефон булочной, а когда в трубке кто-то ответил, она крикнула грубым голосом:

— Позовите директора!

И тот проговорил:

— Я директор. Слушаю вас.

Мы чуть не расхохотались, а Наташа вдруг спросила:

— Директор, вы уже все булки съели?

— Что-что? — не понял директор.

— Вы уже все булки съели? — повторила Наташа, но не удержалась, стала смеяться и повесила трубку.

— Кому бы ещё позвонить, — сказала она.

И вдруг телефон зазвонил сам. Мы даже вздрогнули, так внезапно он зазвонил.

— Телефон пятнадцать сорок восемь два ноля? — спросили Наташу.

— Да, — сказала она испуганно.

— Дети, если вы сейчас не перестанете шалить, я отключу ваш телефон.

И сразу раздались гудки.

Мы так испугались, что сидели молча и не знали, что делать.

А потом Наташа заплакала.

— Это всё из-за тебя, — сказала она, — это ты предложила играть с телефоном.

А я и не предлагала ничуть. Я так и сказала:

— И неправда, ты первая начала.

— Если бы ты ко мне не пришла, я бы не начала.

Я тоже заплакала, надела пальто и стала открывать их дверь. Только мне никак не открыть было замок. Я крутила во все стороны, а он не открывался.

Я перестала плакать и сказала:

— Открой замок.

Наташа всё это время сидела в комнате. Она сразу вышла, открыла и сказала:

— Ну и уходи.

Я пошла к лестнице, а она стояла в дверях.

— Если ты моим родителям про меня не скажешь, я про тебя тоже не расскажу, — сказала она.

— Я-то не скажу.

— Ну и я тоже не скажу.

И она захлопнула дверь.

А мне теперь грустно. Я, конечно, виновата, что так получилось, и нечестный поступок опять совершила.

* * *

Сегодня утром я нашла милицейский свисток. Шла в школу, смотрю, а он валяется на асфальте. Я свисток подняла и свистнула. Получилось так громко и совсем по-милицейски, даже две машины сразу остановились.

А я быстрей побежала и бежала до самой школы, потому что боялась — вдруг шоферы поймут, что это я свистнула, догонят и отведут в милицию за хулиганство.

В перемену по коридору с куском мела бегал мальчишка из чужого класса. Его класс был в другом конце коридора, а он прибежал в наш конец. Он подбежал к Федоренко и нарисовал мелом у него на спине круг.

Федоренко его толкнул за это. И мальчишка сразу убежал в свой конец коридора. Но через минуту он привёл за собой двоих, и все трое окружили Федоренко.

Рядом с Федоренко стоял Звягин. Они как раз помирились, и Звягин оттирал у него со спины мел. Ещё подошёл Ягунов. Они встали против тех троих, начали махать руками и что-то кричать.

Я была около двери и решила тоже подойти, помочь нашим.

Тогда один, тот, который нарисовал мелом круг на спине у Федоренко, снова сбегал в другой конец коридора и привёл человек десять мальчишек и девочек из своего класса.

Наши тоже подошли. И ещё к нашей куче стали подходить чужие ученики.

В это время зазвенел звонок, и в коридоре появились учителя.

А на другой перемене все в классе заговорили, что сегодня будет драка. После уроков нас будет ждать весь тот класс за школой, на втором дворе. Даже девочки у них будут драться.

А я не люблю драки. Просто не могу смотреть, как людей бьют.

— Может, помириться? — предложила я Федоренко.

— Ты что, испугалась? — спросил он. — Все у них кретины. И девчонки у них кретинки. Мы им сегодня дадим!

— Скажем Наталье Сергеевне? — спросила у меня тихо Наташа Фомина. — Мне от мамы попадёт, если я пальто испачкаю.

— И мне попадёт ещё как, — сказала я.

Но жаловаться Наталье Сергеевне я не захотела.

И мальчишки все были за драку. Даже Ягунов согласился. Хоть он и предлагал сначала просто выставить судей из обоих классов и рассудить Федоренко и того, который нарисовал крут.

Но никто с Ягуновым не согласился, а он не стал спорить.