Обшаркан мильоном ног.

Исшелестен тыщей шин.

Я борозжу Париж – до жути одинок,

до жути ни лица,

до жути ни души.

Вокруг меня – авто фантастят танец,

вокруг меня – из зверорыбьих морд – еще с Людовиков

свистит вода, фонтанясь.

Я выхожу

на Place de la Concorde[8].

Я жду,

пока,

подняв резную главку,

домовьей слежкою умаяна,

ко мне,

к большевику,

на явку

выходит Эйфелева из тумана.

– Т-ш-ш-ш,

башня,

тише шлепайте! – увидят! – луна – гильотинная жуть.

Я вот что скажу

(пришипился в шепоте,

ей

в радиоухо

шепчу,

жужжу);

– Я разагитировал вещи и здания.

Мы – только согласия вашего ждем.

Башня – хотите возглавить восстание?

Башня – мы

вас выбираем вождем!

Не вам – образцу машинного гения – здесь

таять от аполлинеровских вирш.

Для вас

не место – место гниения – Париж проституток,

поэтов,

бирж.

Метро согласились,

метро со мною – они

из своих облицованных нутр

публику выплюют – кровью смоют

со стен

плакаты духов и пудр.

Они убедились – не ими литься

вагонам богатых.

Они не рабы!

Они убедились – им

более к лицам

наши афиши,

плакаты борьбы.

Башня – улиц не бойтесь!

Если

метро не выпустит уличный грунт – грунт

исполосуют рельсы.

Я подымаю рельсовый бунт.

Боитесь?

Трактиры заступятся стаями?

Боитесь?

На помощь придет Рив-гош.

Не бойтесь!

Я уговорился с мостами.

Вплавь

реку

переплыть

не легко ж!

Мосты,

распалясь от движения злого,

подымутся враз с парижских боков.

Мосты забунтуют.

По первому зову – прохожих ссыпят на камень быков.

Все вещи вздыбятся.

Вещам невмоготу.

Пройдет

пятнадцать лет

иль двадцать,

обдрябнет сталь,

и сами

вещи

тут

пойдут

Монмартрами на ночи продаваться.

Идемте, башня!

К нам!

Вы – там,

у нас,

нужней!

Идемте к нам!

В блестенье стали,

в дымах – мы встретим вас,

Мы встретим вас нежней,

чем первые любимые любимых.

Идем в Москву!

У нас

в Москве

простор.

Вы

– каждый! – будете по улице иметь.

Мы

будем холить вас;

раз сто

за день

до солнц расчистим вашу сталь и медь.

Пусть

город ваш,

Париж франтих и дур,

Париж бульварных ротозеев,

кончается один, в сплошной складбищась Лувр,

в старье лесов Булонских и музеев.

Вперед!

Шагни четверкой мощных лап,

прибитых чертежами Эйфеля,

чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,

чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!

Решайтесь, башня, – нынче же вставайте все,

разворотив Париж с верхушки и до низу!

Идемте!

К нам!

К нам, в СССР!

Идемте к нам – я

вам достану визу!