Россия – все:

и коммуна,

и волки,

 и давка столиц,

и пустырьная ширь,

 стоводная удаль безудержной Волги,

 обдорская темь

и сиянье Кашир.

 Лед за пристанью за ближней,

 оковала Волга рот,

 это красный,

это Нижний,

 это зимний Новгород.

 По первой реке в российском сторечье

 скользим…

цепенеем…

зацапаны ветром…

 А за волжским доисторичьем

 кресты да тресты,

да разные «центро».

 Сумятица торга кипит и клокочет,

 клочки разговоров

и дымные клочья,

 а к ночи

 не бросится говор,

не скрипнут полозья,

 столетняя зелень зигзагов Кремля,

 да под луной,

разметавшей волосья,

 замерзающая земля.

 Огромная площадь;

прорезав вкривь ее,

 неслышную поступь дикарских лап

 сквозь северную Скифию

 я направляю

в местный ВАПП.

 За версты,

за сотни,

за тыщи,

за массу

 за это время заедешь, мчась,

 а мы

ползли и ползли к Арзамасу

 со скоростью верст четырнадцать в час.

 Напротив

сели два мужичины:

 красные бороды,

серые рожи.

 Презрительно буркнул торговый мужчина:

 – Сережи! —

 Один из Сережей

полез в карман,

 достал пироги,

запахнул одежду

 и всю дорогу жевал корма,

 ленивые фразы цедя промежду.

 – Конешно…

и к Петрову…

и в Покров…

 за то и за это пожалте процент…

 а толку нет…

не дорога, а кровь…

 с телегой тони, как ведро в колодце…

 На што мой конь – крепыш,

аж и он

 сломал по яме ногу…

Раз ты

 правительство,

ты и должон

 чинить на всех дорогах мосты. —

 Тогда

на него

второй из Сереж

 прищурил глаз, в морщины оправленный.

 – Налог-то ругашь,

а пирог-то жрешь… —

 И первый Сережа ответил:

– Правильно!

 Получше двадцатого,

что толковать,

 не голодаем,

едим пироги.

 Мука, дай бог…

хороша такова…

 Но што насчет лошажьей ноги…

 взыскали процент,

а мост не пролежать… —

 Баючит езда дребезжаньем звонким.

 Сквозь дрему

все время

про мост и про лошадь

 до станции с названьем «Зименки».

 На каждом доме

советский вензель

 зовет,

сияет,

режет глаза.

 А под вензелями

в старенькой Пензе

 старушьим шепотом дышит базар.

 Перед нэпачкой баба седа

 отторговывает копеек тридцать.

 – Купите платочек!

У нас

завсегда

 заказывала

сама царица… —

 Морозным днем отмелькала Самара,

 за ней

начались азиаты.

 Верблюдина

сено

провозит, замаран,

 в упряжку лошажью взятый.

 Университет —

горделивость Казани,

 и стены его

и доныне

 хранят

любовнейшее воспоминание

 о великом своем гражданине.

 Далеко

за годы

мысль катя,

 за лекции университета,

 он думал про битвы

и красный Октябрь,

 идя по лестнице этой.

 Смотрю в затихший и замерший зал:

 здесь

каждые десять на сто

 его повадкой щурят глаза

 и так же, как он,

скуласты.

 И смерти

коснуться его

не посметь,

 стоит

у грядущего в смете!

 Внимают

юноши

строфам про смерть,

 а сердцем слышат:

бессмертье.

 Вчерашний день

убог и низмен,

 старья

премного осталось,

 но сердце класса

горит в коммунизме,

 и класса грудь

не разбить о старость.