С самых Петровок и до дня святого отца Иоанна Златоустого испытывал великий князь сердечное пустошество и тоску в груди. Но скрывал. И даже схиму принял тайно.

А тринадцатого ноября ударили жестокие морозы, волки выли в полях так, что было слышно на московских окраинах, трещали лучины по избам в бедных посадах.

Иван Иванович лежал в жару и бреду, повторяя отрывочно:

   — Ускоряй борения... внезапну наступит... когда увенчаются...

Мнилось, что голова сгнила и находится рядом, отдельно от туловища. Хотелось метаться, кричать, но голоса не было, и он позвал слабо, по-детски:

   — Маменька!

Если бы она промедлила, он бы не выдержал, умер. Но она вошла и положила руку ему на лоб. На ней был шёлковый прохладный летник с широкими рукавами в чёрную и багряную полоску из плотного, как бархат, аксамита.

   — Мне больно! — пожаловался Иван.

   — Что же ты так долго? — сказала мать с лёгким упрёком. — Твои братья уже здесь.

   — И Андрей? — почему-то удивился он.

   — Давно. И он тоже.

   — А ко мне что не подойдёт? — заплакал Иван.

   — Всё исполнилось, милый. Ничего больше не будет: ни боли, ни воздыханий. Всё свершилось, и теперь будет твориться новое. Идём со мною.

   — Прямо сейчас? Погоди, — просил он, — я твой наруч где-то потерял, не помню.

   — Я тебя прощу, — улыбнулась она. — Он мне и не надобен. Ведь мы теперь вместе и боле не разлучимся. И память нам не надобна.

Лицо его медленно и густо отемнело.

Он доверчиво и легко поднялся и пошёл с матерью. И больше не вернулся.

Видя меня лежащего безгласным и бездыханным, восплачьте обо мне, братья и друзья, сродники и знавшие меня. Вчерашний день беседовал с вами, и внезапно настиг меня страшный час смерти; но приидите все любящие меня и целуйте меня последним целованием... К Судии отхожу, где нет лицеприятия: там раб и владыка вместе предстоят, царь и воин, убогий и богатый в равном достоинстве; каждый от своих дел прославится или постыдится. Но прошу и умоляю всех: непрестанно о мне молитесь ко Христу Богу, да не буду низведён по грехам моим в место мучений, но да вселюся туда, где свет жизни... [45]