Был только конец мая, но тут, в приморском городке, стояла жара. Над асфальтом перрона, как над сковородкой, слоился и дрожал горячий воздух, отполированные лезвия рельсов изламывались, двоились и у семафора перед железнодорожным мостом словно повисали над землей. Казалось, будто с того самого моста стальная дорога некруто уходила вверх, лесенкой к облакам.

— Мираж… — пренебрежительно сказал Марфин. — Там же мост, масса железа, воздух сильнее прогревается. Вот оно и мерещится. Физика, игра света.

Он уплетал вторую порцию мороженого, чмокал, успевая при этом дотошно поучать Павлика. Конечно, может быть, какое-то право он имел на это — командир дивизиона поручил ему проводить друга и даже специально выдал увольнительную, но марфинская въедливость Рыбину порядком надоела. В буфет нельзя, в зал ожидания нежелательно, только на перроне можно. Они торчат тут полтора часа на отшибе в тени летнего ларька-киоска, вдали от вокзальной суеты. По мнению Марфина, здесь Павлик должен «сосредоточиться и собраться с мыслями перед дальней дорогой».

— Вообще, всякие поездки — это муть, — смакуя мороженое, произнес Марфин. — Человек нервничает, переживает. И становится немножко ненормальным. Особенно в такую жару.

— А я люблю путешествовать, — назло Марфину сказал Павлик. — Как заляжешь, бывало, на полку, и едешь, едешь… — Павлик мечтательно закатил глаза. — Хорошо! За окном все время новые картины, в поезде новые люди, новые знакомства, разговоры, впечатления. Человек, если хочешь знать, за дорогу растет. Новеет.

Марфин облизал и сурово поджал губы. Что-то его беспокоило.

— И много ты ездил?

— Много, — сказал Павлик, вспоминая с тоской свое единственное железнодорожное путешествие в Житомир. Ехали они тогда ночью, да и то бабушка продержала его подле себя, беспрестанно поправляя пионерский галстук.

— Врешь, — махнул рукой Марфин. — Никуда ты не ездил.

— А сюда, в часть, я как, по-твоему, попал? Может быть, вроде архангела, с неба спустился?

— Сюда ты приехал поездом. Это я знаю. — Марфин дожевал вафли, тщательно вытер платком пальцы. — Но как ты ехал? — вот в чем вопрос. В команде, в коллективе. А сейчас едешь один. Улавливаешь разницу?

— Ну и что?

— А то, что я тебе битый час толкую об одном и том же. В индивидуальной поездке человек несколько утрачивает свою организованность. Это наукой доказано, психологией. Ты прав: открывается много нового, много впечатлений, всяких соблазнов. Все это выбивает из колеи.

— Надоел ты мне, — вздохнул Павлик.

— Ничего. Сядешь в поезд — отдохнешь. Вон уже состав подают.

Они походили по перрону. Марфин явно позировал перед толпой ранних курортников: барабаном выкатывал грудь под мундиром, борцовски пружинил шею. Павлик иногда в смущении сбивал ногу, подстраиваясь под чеканный, монументальный шаг приятеля. Их сопровождали уважительными взглядами, принимая, наверное, за патруль.

— Давай лучше постоим у вагона, — тихо попросил Павлик.

Марфин королевски-снисходительно прикрыл белесые ресницы.

— Давай постоим.

Он порылся в бумажнике, достал и протянул Павлику билет (билет, конечно, получал в воинской кассе Марфин). Павлик взглянул на билет: вагон тринадцать, место тринадцатое!

— Что ты мне купил?

— Х-хе! — хохотнул Марфин. — Для компенсации. Ты же как-то жаловался, что видел плохой сон. Там минус, тут минус. Получается плюс. Не унывай, Рыба, зато купейный.

Рядом с ними горластый носильщик остановил тележку, крикнул: «Поберегись» — и пошвырял на перрон пять одинаково желтых фибровых чемоданов. Хромой человечек ловко составил их в ряд, уселся и стал вытирать коричневую лысину.

— Садитесь, товарищи воины. Чемоданчики у меня крепенькие, выдержат.

— На чужое не садимся, — сказал Марфин.

— Вот что значит подкованный народ! Вот что значит настоящее нравственное воспитание! — человечек вскочил и будто для объятия выбросил короткие руки.

Марфин повернул голову, пристально поглядел на оранжево-синюю полосатую тенниску восторженного незнакомца. Павлик подумал, что в этом дядьке есть что-то артистическое.

— А чего вы, собственно, хотите? — Марфин выставил вперед ногу, и человечек сразу уселся на чемоданы, удивленно разглядывая громадный, начищенный до синевы марфинский сапог сорок четвертого размера.

— Он хочет, чтобы мы помогли ему погрузить чемоданы, — предупредительно вмешался Павлик. — Верно я говорю?

— Миленький! — Человечек и его полосатая тенниска замелькали вокруг чемоданов. — Я только это и хотел сказать, только это! Пожалуйста, благородные воины, окажите помощь инвалиду. Я возьму один, вы как цветущие богатыри — по два. Ну, взялись, подналегли, преодолели.

«Моторный! — с удивлением подумал Павлик. — Интересно, сколько ему лет? Во всяком случае, за сорок. Но мускулатура — будь здоров, как у тренированного штангиста».

Павлик взял пару чемоданов, изумленно крякнул: в каждом, пожалуй, килограммов по сорок. А то и больше. Интересно, чего он туда умудрился напихать?

Полосатая тенниска ринулась вдоль вагона, с минуту выразительно-уговаривающе помельтешила перед проводницей, загорелая лысина исчезла в проеме вагонной двери.

— Псих ненормальный! В такую жарищу — без шляпы, — сказал Павлик.

— Слишком деловой тип, — процедил сквозь зубы Марфин. — Есть такие, которым даже шляпа мешает. Вот ты же едешь с пустыми руками — даже «сидора» не взял.

— Я — другое дело. Мне обратно собак везти, потому руки должны быть свободны.

— Вот и он предпочитает иметь свободные руки, — Марфин с ненавистью швырнул чемоданы в тамбур. — Ты смотри, Рыба, не контактируй с этим фигляром. По-моему, он лицемер. Липкий человек.

— Как это липкий?

— А вот так. Скользкий, липкий. Притронешься, и сам липким станешь.

— Ну это ты брось. По-моему, он мужик ничего…

— Если он ничего, тогда ты балда.

— Ты что? С цепи сорвался? Жалею, что оставил на тебя собак.

Марфин явно разозлился. Впрочем, Павлику это понравилось: в отместку за три часа занудливой марфинской морали.

Он достал кошелек, в котором было семь «рэ» (рубль он истратил на комплект курортных открыток для Нины), и миролюбиво спросил:

— Сколько я тебе должен? Ты ведь доплачивал за билет. За купейность.

— Ничего ты мне не должен, — нахмурился Марфин. — Деньги тебе самому нужнее.

— Вообще-то да. Но я потом тебе отдам. Из следующей получки.

— Там видно будет.

Проводница крикнула, чтобы заходили в вагон — впереди заискрился зеленый глазок семафора. Павлик хлопнул ладонью по руке Марфина и вдруг почувствовал горечь. Он только что радовался, потому что все так удачно, благополучно складывалось: здесь оставались заботы нелегкой солдатской службы, впереди его ждали радости встреч с родными, друзьями, с Ниной. И вдруг ему расхотелось ехать. Его не пугала неизвестность предстоящей командировки, наверняка трудной, может, даже и невыполнимой…

Все утро он был взвинчен, и вот теперь ни за что ни про что, так вот, из мелочной мстительности обидел Марфина.

— Знаешь что, Федь… — у Павлика дрогнул голос. — Ты на меня не сердись. Я тебе привезу эспандер. Рижский, на стальных пружинах.

— Да ладно уж…

Павлик стоял у окна вагона, глядя на проплывающие мимо захламленные дворики городской окраины, и, когда ошалело загрохотали железные фермы моста, подумал: прав Марфин, прав — все пути, в конце концов, проходят по земле. Остальное мираж — игра света, причуды воображения.

Вспомнил растроганное, непривычно размягченное лицо Марфина, дрожащую губу с бусинками пота, и ему стало жаль приятеля, который побежал за мороженым, да так и не успел, не вернулся к отходу поезда…

Вагон был полупустой, весь пронизанный светом, наполненный запахами весенней зелени.

Владелец чемоданов стоял в раскрытой двери соседнего купе, морщился, щурился, что-то показывая глазами. Опять, что ли, помощь понадобилась?

Нет, оказывается, он приглашал Павлика в свое купе: тут совсем свободно, пускай занимает полку — какая разница, где ехать? Вдвоем веселее, а с проводником можно договориться.

На столике, на бумажных салфетках была разложена дорожная снедь и стояли две бутылки черного пльзеньского пива. Павлик сел у двери и, не глядя на столик, потянул носом: паштет, сыр и, кажется, домашняя свиная колбаса…

— А мне ваш товарищ не понравился, — сказал сосед, разливая пиво в бумажные стаканчики. — Какой-то заносчивый.

Павлик отхлебнул глоток пива, посмотрел на гостеприимного попутчика. Привлекали его глаза: широко расставленные, зоркие, с коричнево-золотистыми искорками в темных зрачках. И пушистые черные ресницы, не мужские, а совсем как у Павликовой племянницы-первоклашки.

— Нет, — сказал Павлик, — Вы ошибаетесь. Он не заносчивый, он принципиальный. Непримиримый.

— Любопытно, — сказал сосед, вытирая большим клетчатым платком лысину.

«Странно, — подумал Павлик, — как он вытирает лысину: от правого уха к макушке, оттуда к левому виску, будто переставляет шахматного коня. А это ход ладьей — со лба прямо на затылок».

— Вы, наверно, шахматист?

— Немножко, — сосед снова наполнил стаканчики. — Угощайтесь. Паштет из куриной печенки домашнего фирменного производства. Мое любимое блюдо. А вот — селедка по-гречески.

— Спасибо, — сказал Павлик. — Я лучше возьму вот этого вяленого бычка. Так вы, значит, не шахматист?

— Да нет же! Если вы хотите предложить мне партию, то я заранее пас. Партнер я никудышный.

— А кто же вы по профессии?

— Я музыкант, если это вас так интересует.

Признаться, Павлика это действительно интересовало. В этом маленьком мускулистом человеке было что-то такое, что вызывало острое любопытство. В нем что-то не стыковалось: инвалид — и прекрасно тренированное тело, подобострастие на перроне — и самоуверенность сейчас. Потом эти громоздкие желтые чемоданы…

Павлик чувствовал себя лопоухим щенком, которого сунули носом в свежий «говорящий» след, а затем приказали: ищи сам. И азартно, и любопытно, и ни черта непонятно.

— Музыка — это хорошо, — сказал Павлик. — Рояль, скрипка, всякие там валторны…

— Между прочим, я музыкант-эксцентрик. Что это такое? А вот, пожалуйста.

Он постучал вилкой по бутылкам, граненому стакану, никелированной стойке настольной лампы, даже по оконному стеклу. Прислушался, долил в стакан пива и снова прошелся вилкой. Прозвучали первые такты «Полюшка-поля». Потом взял у Павлика расческу, обернул ее бумажной салфеткой и стал весело наигрывать, не хуже чем на губной гармошке.

Но Павлик хмурился: ничего особенного. Циркач. К тому же бывший. Инвалид третьей группы по причине производственной травмы — сорвался с трапеции во время репетиции. А когда они официально познакомились (встали, с достоинством, как какие-нибудь дипломаты, пожали друг другу руки), Павлику и вовсе сделалось скучно. У попутчика оказалось заковыристое имя-отчество Валиэнт Захарович. «Черт те что, — подумал Павлик, — чуть ли не Валет, да только валеты лысыми не бывают».

И все-таки он ошибался — Валиэнт Захарович оказался забавным человеком. Он умел говорить ярко, красиво, увлекательно. Но это выяснилось только после третьей бутылки пива.

Потом у него были потрясающие жесты. Валиэнт Захарович вскидывал руку ко лбу, изящно скользил ладонью над лысиной, над самой макушкой рука взлетала вверх и оттуда сабельным ударом рассекала воздух вниз, влево и вправо. Если вниз, то за этим следовал неожиданный, прямой и острый, как лезвие штыка, вопрос:

— Что такое жизнь?

— Жизнь — это… это… — терялся Павлик. — Ну это борьба.

— Правильно, Павлуша. Если брать в глобальном масштабе. А если рассматривать камерно, индивидуально?

— Как это?

— Ну вот, скажем, применительно к тебе, ко мне. К каждому человеку в отдельности.

— Ну это тоже борьба… Только поменьше.

— Ха-ха-ха! — не смеялся, а трагически-снисходительно выговаривал Валиэнт Захарович. — И еще раз ха-ха-ха. Именно в этом драма маленького человека. Скажи, Павлуша, ты читал «Дон-Кихота» — роман великого испанца Сервантеса?

— Вообще-то в школе проходили.

— Так вот, этот благородный Дон-Кихот Ламанчский всю жизнь только и занимался тем, что боролся с выдуманными им самим противниками: с ветряными мельницами, с баранами. А в действительности ему не с кем и незачем было бороться. Ему надо было просто мирно жить и наслаждаться жизнью. Но он этого не понимал, потому что был сумасшедшим. Но мы-то ведь нормальные люди и должны подходить к делу с разумной точки зрения. Понимаешь, о чем речь?

Павлик покосился на маленькую загорелую руку, решительно рассекшую воздух, и трудно вздохнул.

— Понимаю… Хотя и не очень.

— Не надо выдумывать ветряных мельниц! Не надо выдумывать трудности, чтобы потом преодолевать их. Да, в жизни у каждого встречаются преграды, препятствия, согласен. Общество ставит перед человеком различные ограничения, рамки, условности. Но зачем же лезть на рожон, зачем биться лбом, когда можно спокойно обойти? И все — в рамках закона. Зачем выдумывать тебе эту так называемую «борьбу»?!

— Но иногда приходится и подраться.

— Иногда — не отрицаю. Однако в целом-то человек — существо миролюбивое, незлобивое, жизнелюбивое. Я вот инвалид, живу, не жалуюсь на судьбу, у меня и домик, и участок, и свой автомобиль. А другие озлобляются, ссорятся, интригуют.

Со многим в суждениях красноречивого соседа Павлик не соглашался, однако спорить не стал. Полезно послушать, подумать и сделать для себя выводы.

Павлик вышел в коридор, закурил. Значит, что же получается? Два подхода и две категории людей. Одни в компании с Дон-Кихотом, другие, которые не любят понапрасну подставлять лоб, ближе к музыканту-эксцентрику.

Ну если взять Федю Марфина, то тут не может быть никакого сомнения: он явно из первой компании. А куда отнести самого себя? В самом деле: куда? Павлик не из драчливых, но и не из тех, которые бродят по лабиринтам, вместо того чтобы легко и просто перемахнуть через забор.

Да, ни то, ни другое не подходит… Но почему же он должен куда-то «подходить»? Почему ему нужно искать подходящую дырку в шаблоне, чтобы туда просунуть голову? И в конце концов плевать он хотел на все это. Он просто сам по себе.

Музыкант-попутчик у окна прихлебывал кофе из термосной крышки и читал газету. На его носу сидели громадные очки в черной оправе, они делали его похожим на тихого, скромного старичка швейцара из какой-нибудь районной поликлиники.

— А знаете, Валиэнт Захарович. Лично для меня не подходит ни то, ни другое.

— То есть как это? — музыкант бросил удивленный, слегка снисходительный взгляд поверх очков.

— Ну я имею в виду отношение к жизни. Я против Дон-Кихота, но также против тех, кто боится драться.

— И что же?

— Так что я сам по себе. По-моему, это лучше.

— Хуже не может быть, Павлуша. Это называется эклектикой.

— Ну и пусть, — обиженно сказал Павлик и полез на верхнюю полку.

Он лежал, притворившись спящим, и жалел, что нет с ним Феди Марфина. Тот бы запросто все объяснил, разложил по полочкам и поставил бы на место. Кстати, надо будет узнать, что такое эклектика. Звучит научно, но и оскорбительно в чем-то. Марфину Валиэнт, верно, не решился бы сказать это слово.

Что-то новое в манере Валиэнта Захаровича поразило Павлика, какая-то деталь, очень характерная, но неясная, неопределенная. Он схватил ее «верхним нюхом», но определить пока не мог. Что же все-таки?

Павлик лежал лицом к стенке и, когда в купе постучали, решил не поворачиваться. Судя по разговору, вошла проводница. Опять, как на перроне, заверещал музыкант-попутчик, объясняя что-то насчет чемоданов. Сначала Павлик даже не узнал его голоса, настолько он отличался от недавнего менторски-профессорского тона.

И тут Павлика осенило: конечно же, именно это несоответствие не давало ему покоя!

Засыпая, Павлик представил Валиэнта Захаровича расплывчатым и полосатым, стоящим на раскаленном от зноя перроне. Воздух причудливо курился вокруг музыканта, и Валиэнт Захарович будто парил невысоко над землей, улыбаясь тепло и ласково…

Проснулся Павлик рано и сразу посмотрел в окно: поезд шел мимо пригородных поселков.

— Подъезжаем, Павлуша. Вставай умываться. Бери мою мыльницу и иди в туалет. Полотенце на полке. Да, кстати. Ты вчера уже спал, а тут приходила проводница. Опять насчет чемоданчиков. Я ей сказал, что они у меня на двоих: у них, понимаешь, всякие багажные ограничительные тарифы. Ты не возражаешь?

Они вышли из вагона, и через подземный переход Павлик быстро перетаскал чемоданы на привокзальную площадь. Вернувшись с последними двумя чемоданами, он увидел «газик»-«козел» — Валиэнт уже успел организовать транспорт.

Перед тем как сесть в машину, музыкант отозвал Павлика в сторону, заботливо одернул на нем гимнастерку.

— Спасибо, Павлуша, спасибо, дорогой. Очень рад был с тобой познакомиться. Ты там в нашем городе в увольнение ведь ходишь? Вот тебе мой адрес, заходи непременно. Отдохнешь, чайку попьешь. На лоне природы побудешь. Можно и физическим трудом позаниматься для разнообразия, поковыряться на грядках. Разумеется, не безвозмездно. Ну, бывай!

Валиэнт Захарович крепко пожал Павлику руку, вскочил на сиденье, и только тут, разжав пальцы, Павлик увидел на ладони сложенную вчетверо десятирублевку.

— Огоньку не найдется, солдат? — спросил пожилой носильщик с белой бляхой на фартуке.

Павлик дал ему спички, все еще недоуменно глядя вслед уехавшему «газику».

— Ты что же, товарищ ефрейтор, хлеб у нас отбиваешь? — усмехнулся носильщик. — Мы думали, ты родственник ему, а ты, значит, решил подзаработать?

— Ехали вместе, — вяло сказал Павлик. — Попросил помочь. Кто он такой, я и не понял…

— Темнишь, солдат! Не понял, кто такой. Это же барыга. Частенько сюда ездит. Сейчас вот помидоры привез, а они в цене на рынке. Чего ты морщишься, или недоволен? Напрасно. Заплатил он тебе, можно сказать, по-фраерски.