Все оказалось не так, очень даже не так. Павлик это понял, как только ушел Гулуашвили, напоследок поддав ногой замызганную алюминиевую миску.

Все оказалось хуже. В сущности, никаких сторожевых собак, никакого «отделения служебного собаководства» не было и в помине. Была Пальма, старая, худая и облезшая, и был Карнач, пегий кобелишка-дворняга, попрошайка и подхалим.

Раньше солидность вольеру придавал Дик. Теперь за проволочной сеткой-забором хоть кроликов разводи: у Пальмы зубов наверняка нет, а приспособленец Карнач уживется и в такой компании. Интересно, как это он попал в сторожевые собаки?

— Ну! — Павлик потрепал его за ухо. — Как ты оказался здесь? Отвечай, блошиная твоя морда!

Карнач стучал лохматым и свалявшимся, как старая швабра, хвостом, разевал пасть, нахально улыбаясь и заговорщицки подмигивая, будто говорил: «Пустяки! Ты вот лучше сам расскажи, как попал в собаководы».

Павлик невесело вздохнул, сплюнул. «Судьба играет человеком» — так, кажется, поет батарейный «битл» Яшка Бортников, по вечерам наяривая на своей трехрядке. Ну ладно. Теперь думай не думай, а надо начинать, надо приступать «к исполнению функциональных обязанностей».

Что он вообще знает о собаках?

Он ходил по вольеру, рассматривая будки, кормокухню, заглянул в крохотный сарайчик-каптерку, носком сапога выковыривал в самых неожиданных местах ржавые миски, обглоданные кости, какие-то тряпки. Пальма дремала, а Карнач плелся следом, виляя хвостом и деликатно обнюхивая ноги своего нового начальника.

Как же водить на посты эту распрекрасную пару? Ведь засмеют. Впрочем — открытие! — это же всегда будет ночью! Ночью он будет разводить их на посты, а снимать рано утром, до общего подъема. Его же с собаками никто и видеть не будет. Мысль эта чрезвычайно понравилась Павлику, и он сразу взбодрился, даже почувствовал нечто похожее на воодушевление.

Пальму надо откормить. Это первое. Во-вторых, посадить Карнача на цепь (будет злее) и не выпускать днем из вольера, а то он шляется по городку и за кусок сахару перед каждым становится на задние лапы.

И главное, навести тут порядок. Вымыть миски, переменить в будках соломенные подстилки, сделать на каждую фанерные бирки, и — в рамке под стеклом — опись имущества, хозинвентаря. А еще; прокопать за вольером канаву для отвода воды, чтобы не было сырости. В сильный дождь потоки с горы заливают весь выгул, место здесь кто-то выбрал неудачное для вольера.

Только он начал работать, как всполошились собаки. Заскулил Карнач, даже Пальма подошла к сетке, принюхиваясь, уткнула в дырку седую морду. Учуяли кого-то?

На повороте тропы появился Марфин. Шел своим обычным крабьим шагом — чуть боком, нес ведро. Что ему здесь надо?

— Привет, Рыба!

— Привет…

Сейчас начнет подначивать; «Рыба ищет где глубже» — и все в таком роде. Откуда он успел узнать и зачем приперся?

— Ну чего таращишь глаза, как морской окунь? — засмеялся Марфин. — Не узнаешь? Это я, Федя Марфин. А это ведро с кашей. Так называемые «столовые отходы». Повар Прокопенко дал. «Пойду, — говорю, — навещу своего приятеля Пашу Рыбина в его новой должности». А по-русскому обычаю в гости ходят с подарком. Вот он мне и отпустил, как брату-самбисту. Принимай, Рыба, подарок. Хотя, правда, он не для тебя лично — для собак. Но ты, как настоящий собаковод, должен этому радоваться.

Павлик посмотрел на физиономию Марфина, потом заглянул в ведро с остатками пищи, и ему очень захотелось поддать его сапогом, как темпераментный Гулуашвили.

— Визит вежливости, — ухмыльнулся Марфин. — Ну, чего пыжишься, я серьезно! На вот, закури пока, а я собак покормлю.

— Но, но! — сказал Павлик. — Не лезь в вольер! Посторонним собак кормить не положено.

— Верно, — согласился Марфин. — Тогда сделаем наоборот: я покурю, а ты покормишь.

Пальма ела деликатно, будто нехотя, носом отодвигая косточки и хлебные корки; зато Карнач хватал жадно, взахлеб, давясь кусками, и все поглядывал в кормушку Пальмы, очевидно рассчитывая поспеть и туда.

Павлик предусмотрительно встал между собаками. Марфин дымил сигаретой, меланхолично щурился.

— Учти, Рыба. Ученые доказали, что манера принимать пищу во многом определяет ум и характер. Этот твой кобелишка глуп до невозможности. Ручаюсь.

— Он не глупый, а голодный, — сказал Павлик. — Два дня не кормленный. А то и больше.

— Все равно. У него должна быть своя собачья гордость, чувство собственного достоинства.

— Ничего! — со злостью сказал Павлик. — Вот я с завтрашнего дня посажу его на цепь, подлеца. Тогда у него появится достоинство.

— Эх ты, собаковод… — осуждающе сказал Марфин. — Ну кто так делает? Это же будет вопиющая несправедливость. А собаки особенно чутко это понимают. Ты его посадишь, а он подумает: за что, за какую провинность? И возненавидит тебя. Понял?

— Знаешь что? Не суйся не в свое дело. И не учи ученого.

— Злишься? А почему, понимаю. Конечно: перспективный стартовик, классный специалист и вдруг — в собаководы.

— А хоть бы и так.

Они вышли из вольера. Марфин блаженно растянулся на теплом песке, усыпанном рыжими хвоинками. Надвинул на нос пилотку, поглядел на Павлика одним глазом. Неожиданно предложил:

— Хочешь, Рыба, я тебе помогу? Как хорошему парню. Сегодня же пойду к замполиту и поставлю вопрос — я же все-таки групкомсорг. Так и так. Сунули человека на собаководную должность. Против его желания. А в душе — боец-огневик и к тому же не смыслит в этих собаках ни уха ни рыла. Ну, хочешь?

Марфин пальцем сдвинул пилотку, так что она закрыла ему второй глаз. Хитрит он, тонко подначивает или говорит серьезно — попробуй пойми.

— Нет, — сказал Павлик. — Никуда я отсюда теперь не уйду. И приказ уже есть.

Рывком приподнявшись, Марфин уселся по-турецки. Ореховые глаза его в поросячьих белых ресницах плутовато жмурились — ну, конечно, подначивал!

— Слушай, — сказал Марфин. — Слушай и мотай на ус. Поделюсь с тобой моим богатым жизненным опытом.

Покусывая травинку, он стал пространно живописать свою «одиссею сельского механизатора».

Марфин, оказывается, окончил сельхозтехникум и успел поработать бригадиром, трактористом, комбайнером, заведующим фермой. Только не по своей основной специальности — агротехника. Выходило, что его «бросали» туда, где он больше всего был нужен. И он не возражал: раз считают, что его место здесь, значит так оно и есть. Со стороны виднее.

— Нет, — сказал Павлик. — Это неправильно. Человек должен сам определять свое место. То, что ему по душе.

— Конечно, — подтвердил Марфин. — Если это обычные условия. Тогда не спеши, выбирай, прикидывай. Но я имею в виду особую обстановку. Какая, например, тогда была в совхозе. Или возьми армию. Тут тоже особые условия. Ты думаешь, тебя на эту работу назначили случайно? Никак нет, Рыба. Я так считаю: тут нужен самостоятельный человек. Не какой-нибудь, а просто самостоятельный. Вот как ты.

Павлику это понравилось, даже польстило, тем более что Марфин говорил вполне серьезно. Вспомнились и слова майора, сказанные недавно в канцелярии. Командир тоже ведь похвалил его. Правда, во всем услышанном надо еще как следует разобраться.

— Вот иногда говорят: «Этот человек — личность». Ну, в смысле положительной оценки. Как ты думаешь — правильно? — Павлик выжидательно взглянул на Марфина.

— Кто говорит?

— Ну, мало ли кто. Люди говорят.

— Личность — это понятие объемное, — Марфин назидательно поднял палец. — И конкретное. Плохой человек тоже может быть личностью. Но у него при этом могут быть веские качества. Так сказать, характерные.

С этим Павлик не мог согласиться. Ведь, по Марфину, получалось, что майор Вилков сказал про Павлика в неопределенном плане. Как повернешь, так и выйдет.

— Нет, ты не мудри, Марфин. Если уж человек личность, так это очень хорошо. Я так считаю.

— Ну и считай, — отмахнулся Марфин. — У нас, помню, был такой директор совхоза: «я считаю, я полагаю». Все заставлял доильную «елочку» внедрять. Никак не мог понять, что под одну калибровку разные соски не подходят. Пока систему всю не отработали.

— Понятно, — Павлик язвительно сощурился. — У тебя твой коровий подход, наверно, на всю жизнь останется. После животноводческой фермы.

— Слушай, ты, — рассердился Марфин. — Ты мою ферму не задевай, не твоего ума дело. Я ее в передовые вывел, имею за это две грамоты. Понял? А ты вот здесь попробуй заработать.

— И заработаю.

Павлик яростно затоптал окурок, взял лопату и пошел резать дерн. Ему трепаться некогда, работы невпроворот.

Однако Марфин не ушел. Долго сопел, топтался, выкурил еще сигарету, наконец тоже взял лопату, подошел к Павлику.

— Давай помогу.

Теперь-то Павлик понял, почему и зачем пришел Марфин. Дело было наверняка так: вызвал Марфина командир и дал указание «помочь рядовому Рыбину, который назначен на новую для него, весьма ответственную должность. И кстати, как групкомсоргу, провентилировать насчет его настроения, морального духа». Иначе кто бы отпустил Марфина, ведь после обеда по расписанию — занятия по стрелковой подготовке.

А он пришел сюда, занялся «вентиляцией», да не выдержала натура. Конечно, уходить ему никак нельзя. Вот и вынужден проглотить пилюлю.

Они молча работали до самого вечера. Резали, таскали дерн и выкладывали вдоль кромки вольера ровную зеленую дорожку. Выкопали сточную канаву, отремонтировали кран водопроводной колонки.

Вольер преобразился. Часов в шесть Марфин торопливо помылся под краном и убежал, на ходу натягивая гимнастерку.

Павлик посидел, покурил. У ног его, сыто подремывая, лежали обе «сторожевые единицы». Они, видимо, признали его хозяином, хотя он этого пока не чувствовал. Он просто очень устал.

Перед ужином Павлик вернулся в казарму. Удивился: Марфина нигде не было. Подошел к дежурному, спросил. Тот ответил: в увольнении.

— В каком увольнении?

— После обеда отпросился у старшины. В полковую библиотеку поехал. Книги менять, что ли.

Павлик все-таки выпросил под благовидным предлогом книгу увольняемых. Перелистал несколько страниц, нашел сегодняшнюю дату, перечитал дважды: «Рядовой Марфин Ф.И. уволен до 20.00».