Утренний туман лежал над морем серебристым тяжелым занавесом.

На молу, спустив ноги, сидел старый оборванец и снастил крючки удочки жирными червями.

Сзади застучали по известняковым плитам крепкие шаги. Кто-то шел, напевая веселую песенку.

Рыбак повернул голову и увидел подходящего.

— А, Коста! Здравствуй! Я знал, что ты вернешься ко мне. Политика скучная вещь, а главное — непонятная. Ну, что же, садись. У меня как раз есть для тебя лишний перемет.

Но подошедший улыбнулся уголком рта.

— Нет, старый водяной, — сказал он, — на этот раз ты промахнулся. Я пришел, чтобы окончательно проститься. Ты был добрым другом, и я хочу пожать тебе руку.

Рыбак вытаращил глаза.

— Ты, значит, хочешь продолжать эту высокую канитель? Ты хочешь опять быть придворным какаду? Ты рехнулся.

Коста подтолкнул ногой коробку с червями.

— Старый упрямец! Больше придворных не будет. И королей не будет. Пришли настоящие ребята. Они приняли меня к себе и обещали забыть прошлое. Я пойду с ними. За ними будущее.

Атанас хмыкнул.

— И это все?

Коста замялся.

— Нет. Есть еще одно… Но ты не смейся… Видишь ли, — там эта барышня… Гемма, бывшая королева… Она бой-баба. Таких мало на свете, и если она дается в руки — нужно брать. И если бы там не было ничего, кроме нее, я все равно пошел бы, лишь бы она еще раз поцеловала меня, как в день, когда я увез из города ее и дохлого короля.

Атанас злорадно хихикнул.

— Иди! — сказал он. — Ты мне не нужен. Море не любит бабников и дураков.

— Прощай, Атанас, — ответил Коста.

Твердые шаги, удаляясь, смолкли.

Атанас покачал головой и вынул из коробки нового червя.

— Тьфу, — плюнул он на него, насаживая на крючок, — пропал человек. — Он размахнулся и, бросая удочку в воду, лукаво прищурился и прошептал: — А впрочем… будь мне на два десятка меньше… я тоже сделал бы так. Даже наверняка. Она — славная женщина.

Туман поднялся. Жизнерадостное солнце выплыло из глубин над молом, над Итлем, над миром.

<1925>