Нам не удалось уйти. Мы не успели даже покинуть баррикаду и спрятать оружие. Ослепительный свет ударил в улицу, выхватил из тьмы нашу баррикаду, красный флаг на ее вышке и нелепое чучело Дубасова с метлой у плеча. Все это как будто выскочило из земли и стало видимым, как днем.

Я не сразу понял, что случилось, и от резкого света на секунду зажмурил глаза.

— Прожектор с бульвара! — крикнул начальник, и пронзительный звук сирены прорезал тишину.

Дружинники бросились к своим местам за баррикадой.

В то же мгновение трескучий залп из винтовок хлестнул по баррикаде, и свинцовый град пронесся над нашими головами.

Я и Сережка оказались рядом с начальником. Он встал на правом фланге, просунув дуло винчестера в щель между ящиками, набитыми щебнем. Поблизости устроился и дядя Максим со своей винтовкой. Несколько минут залпы из винтовок раз за разом хлестали по нашей баррикаде при ярком свете прожектора. Красный флаг трепетал от нуль и ветра, как раненая птица. Голова чучела медленно сползала на живот, срезанная свинцом. Во все стороны летели мелкие осколки от баррикады.

Дружинники не отвечали, как бы замерли на своих местах.

Мне показалось, что я понял замысел начальника дружины: не отвечать и тем самым ввести в заблуждение противника. И я тотчас вспомнил подобный же прием Петра, примененный в Оружейном переулке.

После десятка залпов стрельба оборвалась, и снова стало тихо.

Глядя в щель, начальник поднял руку, призывая к вниманию. Потом я услышал его тихий голос:

— Идут! Идут!.. Ближе, пожалуйста!.. Еще ближе… прошу вас… Вот спасибо, как раз…

Он дал свисток, и сразу началась такая трескотня, будто рвались в воздухе десятки ракет. Прожектор внезапно погас. Дружинники палили непрерывно, каждый сколько мог. Начальник уже кричал во всю силу легких:

— Бей! Бей их, пожалуйста! Так! Бежит баранта… Бей!

Мы с Сережкой тоже стали палить вслед удиравшим драгунам. Иные на бегу поворачивались назад и отстреливались.

Начальник дал короткий сигнал. Стрельба прекратилась.

Поблизости я услышал стон и тотчас бросился на помощь. Но здесь уже были сестры — Вера Сергеевна и молоденькая курсистка в форме Красного Креста. Один дружинник оказался раненным в руку. Вера Сергеевна проворно перевязывала рапу. К ней подошел начальник и отвел в сторону:

— Друг Вера, если мы не отобьем и вторую атаку, дружина не успеет надежно спрятать оружие и разойтись.

— Отобьем, дорогой Вано, — уверенно ответила Вера Сергеевна. — Можно пустить в ход…

Она сказала это так тихо, что я не понял, о чем идет речь. Начальник кивнул головой:

— Хорошо. Но сюда могут двинуть и пушки — они стоят рядом, у Страстного.

— Вот и отлично! — почему-то обрадовалась Вера Сергеевна. — Мы должны задержать их здесь возможно дольше, иначе…

— Иначе их перебросят на Пресню, — живо подхватил начальник. — А там и без них жарко. Спасибо, друг Вера. Надо приготовиться…

— Я готова…

Начальник заколебался:

— А может, дружиннику поручим?

Вера Сергеевна решительно отрезала:

— Нет! Я сама!

И она направилась вслед за сестрой, уводившей раненого дружинника на медпункт, за вторую баррикаду.

Я с облегчением подумал: «Там она будет в безопасности».

Отбив первую атаку, дружинники весело перекликались между собой:

— Как мы их!..

— Пять солдат свалили!

— Больше: один упал за изгородью.

— Приготовьсь! — снова предупредил начальник.

Отбежав к исходной позиции — до бульвара, солдаты вновь стали поливать нашу улицу свинцом. Однако все это было не так страшно, как в первый раз.

А на Пресне, нарастая с каждой минутой, начиналась артиллерийская канонада. Там шел бой горстки дружинников с целой ордой семоновцев…

Пальба из винтовок вскоре оборвалась. По ту сторону баррикады был слышен глухой шум и гомон.

Начальник забеспокоился и что-то приказал ближайшему дружиннику. Тот со всех ног бросился бежать к медпункту. Что там случилось? Кажется, никто еще не ранен…

Я поспешил к начальнику и тронул его за плечо:

— Опять идут?

Тот рассердился:

— Зачем ты здесь, оратор? Скорей за дом иди! В воротах встань. И Сережку возьми. Сейчас ваши пукалки ни к чему — игрушки.

Я попробовал возразить:

— От пуль здесь безопасно, начальник. А если будет атака, мы тоже…

— От пуль безопасно, а снаряд может ушибить. Понятно? На бульвар орудие прикатили. Уходи, пожалуйста.

— Тогда и всем надо уходить: наша баррикада не выдержит и десятка снарядов, — настаивал я, не понимая странной беспечности начальника.

Он вспылил:

— Не мешай! Приказ слушай, уходи скорей!

Пришлось подчиниться и встать в воротах за углом дома.

Дружинники залегли у самого основания баррикады.

Около начальника вновь появилась Вера Сергеевна. Я заметил, что на этот раз у нее не было сумочки с медикаментами, а только муфта в руках.

По указанию начальника, в сопровождении дружинника с маузером, она поспешно перебежала на противоположную сторону улицы и скрылась в парадной двери двухэтажного дома, один конец которого выступал далеко вперед, за нашу баррикаду.

Полный тревоги, я бросился вслед за ней. Однако начальник снова задержал меня:

— Не сметь! Там больше никого не надо.

Я взмолился:

— Товарищ дорогой, я же не могу оставить…

— Кого? Чего? Зачем? — Но начальник тут же смягчился: — Хорошо. Иди и стой в парадном. Наверх ни шагу! Мешать будешь.

Через мгновение я уже ворвался в парадную дверь. Здесь никого не было. Лестница вела на второй этаж. Значит, они там, наверху. «Зачем он послал ее? Почему Вера Сергеевна только с муфтой? — В голове мелькнула смутная догадка: — Неужто она решилась?..»

Вдруг с потрясающим гулом с бульвара грохнуло орудие.

Бульвар отстоял от нашей баррикады в каких-нибудь двухстах шагах, тем не менее снаряд угодил не в баррикаду, а в карниз углового дома на противоположной стороне улицы. Артиллеристы были вдребезги пьяны или сознательно дали промах, чтобы предупредить нас об опасности.

Дальше события развертывались так быстро, что их нельзя описать в последовательном порядке. Выстрел… свист сирены… Дружинники быстро отхлынули от баррикады на две стороны — в ворота и парадные домов, за надежные прикрытия. Дядя Максим с Сережкой и начальник ворвались ко мне в парадную дверь. Я метнулся было наверх, но начальник схватил меня за рукав пальто:

— Постой, постой! Одна секунда… Сам пошлю…

Пальба из пушки продолжалась. Снаряды кусками разносили баррикаду. Фонтаном летели осколки досок, щепы, каменья, снежная пыль, огонь и дым. Полтуловища чучела Дубасова вместе с метлой взлетело на воздух. Древко наклонилось на сторону, но красное знамя все еще трепетало и билось над развороченной баррикадой.

Мне никогда еще не доводилось видеть так близко действие артиллерии, и я был оглушен. Я пытался понять, чего мы ждем, почему мы не уходим отсюда, тогда как баррикада на наших глазах превращается в развалины. Время тянулось невероятно медленно и тяжко, как кошмар. Но вот грохот смолк, а мы все еще стоим в засаде, не уходим. С пьяными криками «ура», с барабанным боем, стреляя на бегу, к покинутой баррикаде ринулись солдаты. В то же время с бульвара залпами обстреливали окна домов по обеим сторонам улицы.

Пронзительный звук сирены еще раз разрезал воздух. Однако дружинники не двигались с места и не открывали стрельбы. Я с удивлением посмотрел на начальника.

С винчестером в руках, готовый к прыжку, он наклонился вперед и так застыл, чего-то ожидая.

— Ай, скорей, кацо!..

В ту же минуту оглушительный грохот потряс землю, и облако пыли и щебня рванулось к небу. Вой и крики ужаса за баррикадой. Дружинники выскочили из-за прикрытий. Беспорядочная и частая стрельба из маузеров.

— Наверх! — крикнул мне начальник, а сам вместе с дядей Максимом ринулся к баррикаде.

— За мной, Сережка!

В несколько прыжков мы взбежали на второй этаж, потом — в полутемный коридор… Я искал Веру Сергеевну. Это, конечно, она бросила бомбу. «Ах, зачем он задержал меня? Я бы сам…»

Впереди распахнулась дверь, и навстречу нам выскочил маузерист, хватаясь за плечо и шатаясь.

— Там… скорей… Вера…

Я стремительно влетел в комнату, окно которой выходило на улицу. Оно было разбито. Под окном валялась муфта. Раскинув руки, на полу лежала Вера Сергеевна.

По сердцу резануло ножом: убита!.. Я бросился к ней и упал на колени… Нет, нет! Она еще жива, жива! Вера Сергеевна!..

Она вдруг обеими руками схватилась за грудь, словно ей стало невыносимо душно. Я распахнул пальто. Кровь…

— Вера Сергеевна, — шептал я растерянно, — родная… Вера… Сережка, бинты! Скорей бинты!..

Сережка бросился вон из комнаты.

Она как будто очнулась. Открыла огромные, затуманенные глаза, протянула ко мне руки:

— Пашенька… мальчик мой… победа…

— Да, да, победа!

Ее пальцы были мокрыми от крови, теплыми, живыми. Я прижал их к своему лицу.

— Вы будете жить, дорогая. Будете жить!.. Мы спасем вас… Только вот бинты… Сию минуту…

Еле заметно шевельнулись ее пальцы. В углах губ появилась улыбка.

— Живи, голубчик… не плачь…

«А разве я плачу? Нет, нет! Я не плачу! Она будет жить!.. Ах, Сережка, скорей!..»

Но тень смерти уже ложилась на ее лицо. Улыбка застыла. Она вдруг вся содрогнулась и затихла. Я услышал ее последний вздох. Глаза погасли.

Прибежал Сережка с бинтами. Поздно…

И только теперь я заметил на стене портрет с разбитым стеклом — портрет Антона. Значит, здесь была комната Веры Сергеевны, та самая комната, где я увидел ее счастливой…

За окном еще слышалась перестрелка.

Я поднял Веру Сергеевну на руки и понес. Сначала но коридору, йотом вниз но лестнице, вдоль стен по тротуару.

— Скорей, скорей! — понукал меня Сережка, придерживая ноги Веры Сергеевны, а у самого из глаз катились слезы.

Я почти бежал. И мне чудилось, что она еще жива, что я уношу ее из-под обстрела врагов, что спасение близко… Вот он, медпункт.

«Прощай, Вера Сергеевна… мать моя… друг мой… мечта о счастье…»