Эволюция – сволочная штука. Почти всегда.

Только в редких случаях эволюция может передумать.

Напоминание об этом, выскочив из бокового коридора, едва не сбило Джеральда с ног. С трудом избежав столкновения, маленькая фигурка замахала руками и ногами, как бывает, когда падаешь в ослабленном тяготении вращающегося колеса, и опустилась на наклонный пол. Джеральд успел ухватить прядь курчавых волос, вызвав вопль.

– Эй, Айка, куда торопишься?

Девочку – низенькую, едва вступившую в подростковый возраст – нельзя было назвать красивой. Коренастая и сильная; когда она схватила и сдавила руку Джеральда, тот подумал: как бы не сломала. Айка доказала такую возможность, стиснув его кисть – в шутку, но все равно было очень больно.

– Кэп Джерри!

Светлые вертлявые ноги в шортах в красную полоску повернулись так, чтобы девочка встала на цыпочки. Джеральд отпустил ее прядь, хотя ребенок еще секунду словно тисками сжимал его руку; мимо лица Джеральда пронеслось лицо девочки – оно казалось миловидным, похожим на лицо эльфа, несмотря на почти мужские надбровные дуги. Голос у нее был неожиданно низкий, гулкий, отчего казался не вполне человеческим.

– Повежливее, любезный, – игриво сказала она. – Разве вы не знаете, что я гораздо старше вас?

Постоянная шутка, и не только между ними двумя. Представители возрожденного вида гомо неандерталенсис требовали, чтобы их именовали старшей расой по причинам, которые не имели ни биологических, ни фактических оснований.

Что ж, ничего страшного, пока они не начнут требовать репараций за геноцид, случившийся 27 тысяч лет назад. Меня там не было, так что я платить не собираюсь.

– Куда мчишься, дитя? – спросил Джеральд, сознательно говоря как старик с десятилетним ребенком (хотя неандертальцы взрослеют по-другому).

– Мы охотимся на коббли! – вызывающе объявила Айка, делая шаг назад и подбочениваясь.

– Э… «мы»?

Она кивком указала на соседний боковой коридор, и Джеральд увидел там другую фигуру, отступившую в тень. Долговязую и сутулую, с коротко подстриженными волосами и испуганным лицом.

– А. Привет, Хайрем. Как дела сегодня?

Каждый аути уникален. Тем не менее существовали общие правила, как вести себя, когда аути взбудоражен. А Хайрем сейчас был взбудоражен: глаза широко распахнуты, взгляд бегает. Долговязый молодой человек медленно шагнул вперед, глядя в сторону Айки, но так ни разу и не посмотрев в лицо ни Айке, ни Джеральду.

– Хайрем, почему вы не стали смотреть, как разворачивается новый телескоп? Это одна из причин, по которым наш корабль пришел сюда мимо Марса.

Веди разговор конкретный, но бесстрастный. Излучай спокойное дружелюбие. И благодари Великий Дух за то, что у нашего корабля маленькие квоты. Всего два неандера, два аутиста и пять металлических людей на один полет.

Но что дальше? Потребуют от нас брать с собой дельфинов и обезьян? Генетически модифицированных руконогих людей с крыльями? Это не разумная цивилизация, а зоопарк!

Или… – Джеральду пришла в голову новая метафора, – ковчег.

В отличие от многих аути пучеглазое, болезненно худое лицо Хайрема нисколько не походило на лицо стоявшей поблизости неандертальской девочки.

– Вы с Айкой… дрались?

Айка рассмеялась – густой смех шел из самого живота; этот смех всегда заставлял Джеральда думать о заросших лесом снежных каньонах.

– Мы просто играли, Хайрем!

– Но ты…

– Вот что я тебе скажу. Если обещаешь поверить мне и успокоиться, в следующей игре «имВЕРсив» заплачу тебе выкуп.

Круглые глаза сощурились.

– Какой выкуп?

– Три бивня мастодонта.

Молодой аути расчетливо прищурился.

– Три молодых бивня. Длиной четыре метра двенадцать сантиметров. Начинаются у основания почти прямо и постепенно выгибаются, завершаясь дугой радиусом в один метр у конца, с внутренним изгибом в тридцать градусов на метр спирали. Один левый, два правых.

– Что? Да ни за что! – закричала Айка. – Кому какое дело, успокоишься ты или нет, космический придурок? По мне, так и вовсе не дыши, пусть тебя скрутит приступ!

Нет. Нет, пожалуйста, не надо. Джеральд чуть было не шагнул вперед, чтобы вмешаться. Хайрем полезный член экипажа – никто не умеет так, как он, расшифровывать послания голокристаллических объектов, которые «Ибн Баттута» продолжает собирать в окружающем пространстве. Но все имеет цену. Хайрем сохранил эмоциональную хрупкость, которая тысячи лет преследовала эту ветвь человечества. Специалисты на Земле до сих пор спорят, как взять лучшее у обоих миров: высвободить искусство мудреца без сопровождающего его багажа неустойчивости.

Но Джеральд мог бы не тревожиться: народ Айки обладал талантом общения с аути. Должно быть, в европейских племенах эры оледенения такие люди встречались чаще. Вместо того чтобы съежиться от вспышки Айки, Хайрем улыбнулся.

– Ладно, пусть будут оранжевые. Хочешь показать кэпу, что не коббли?

Джеральд мигнул от внезапной перемены темы разговора.

«Не… коббли. – Потом вспомнил. – Ах да. Мифические не-существа. В них верят неандеры и аути».

– Не хочу. Гомосапи бывают такие ограниченные. – Айка наклонила голову, игриво глядя на Джеральда, потом неожиданно улыбнулась. – С другой стороны, он ведь кэп Джерри…

Казалось, ему полагалось бы вздохнуть по времени, потраченному на детей. Но, честно говоря, время у него было.

– Может, вы двое продолжите?

– Ладно. – Айка протянула правую руку ладонью вверх. – Удели мне внимание.

Джеральд отдал почти слышную команду изменить восприятие реальности. Новый способ видеть превратил коридор в узкий цилиндр, который засветился над головой Айки, потом сжался до общепринятого символа контроля в виде белой палочки вроде дирижерской.

Девочка протянула руку к этому вир-объекту, и Джеральд понял: «Да он напоминает волшебную палочку.

О-хо-хо».

Ее ощущение идеально смешалось с его, и он почувствовал близкое присутствие Хайрема. Их поколение с трех лет и даже раньше воспринимает такие вещи как нечто само собой разумеющееся. Но Джеральду это всегда кажется необычным и страшноватым.

Айка недолго удерживала волшебную палочку одним взглядом, без перчаток обратной связи, которые создавали бы ощущение осязаемости. Весьма натурально размахивая палочкой, она сделала театральный жест, потом вдруг повернула ее, нацелившись вдоль коридора, и крикнула:

Экспекто саймакус клиффордиам!

Джеральд старался не закатывать глаза и вообще не вмешиваться в заклинание Айки. Хотя всегда усматривал в таких методах иронию. Колдуны прошлого были шарлатанами. Все. Мы потратили столетия на борьбу с суевериями, используя науку, демократию и разум, чтобы примириться с объективной реальностью… а в конечном счете субъективность все-таки выигрывает! Мистики и рьяные любители фантастики попросту обратили в другую сторону свои стрелы времени. Теперь настала эра амулетов и заклятий, использующих служебные приспособления, спрятанные в стенах.

Словно отзываясь на выкрикнутое Айкой заклинание, коридор вокруг Джеральда потемнел. Мягкая кривизна колеса тяготения преобразилась в холмистый склон, гладкий металл обрел структуру шероховатого камня. Двери из пластипены теперь больше походили на дупла в стволах гигантских деревьев.

Все это прекрасно, признал Джеральд. Очень живо. Даже художественно. Для его собственных предков и предков Айки плейстоцен должен был казаться полным тайн, загадок и ужасов. Но с одним важнейшим различием. Гомо сапиенс в ответ применял способ, подобного которому нет во всей природе, – старался понять мир и использовать его. Что ж… некоторым это удалось.

Очевидно, у неандертальцев был другой подход.

Но на что я должен смотреть?

Он почувствовал легкую боль. Ощущение немого упрека, исходящее от Айки. Нет, не смотреть на. Вся суть – в «не смотреть». И «не на».

Снова вздохнув, Джеральд вызвал свою программу слепого пятна. Десять лет назад, когда впервые появилось множество неандеров, обогатив и разнообразив человеческую цивилизацию, это было повальным увлечением. Глаза всех млекопитающих имеют недостаток – небольшой участок сетчатки, где пучки нервов выходят из нее так, что остается нечувствительная к свету область, не воспринимающая раздражение и потому «незрячая». Обычно люди не сознают наличие у себя слепого пятна, которое расположено на некотором удалении от центра глазницы, не там, куда проецируется самое важное для человека изображение. Потому глаз все время слегка раскачивается, поворачивается в ту или иную сторону, поставляя мозгу довольно данных, чтобы перекрыть слепое пятно, и большинство людей вообще его не замечает. Поэтому приходится специально тренироваться – или использовать помощь компьютера, – чтобы его обнаружить.

Джеральд закрыл один глаз и с помощью ир расслабил второй, так чтобы он смотрел в сторону от того места, где разместила свое заклятие Айка. Вся эта область еще больше потускнела…

…и наконец ему удалось «не видеть» эту часть – ниже и в стороне оттуда, куда нацелился глаз. Требовались некоторые усилия, чтобы так «не смотреть». Достаточно хоть на волос сместить взгляд вбок, чтобы глаз сделал то, чего требует инстинкт. Но Джеральд сумел расслабиться.

И «не смотреть»!

Коббли. Соблазнительно отвергнуть их как чистую выдумку, потому что коббли никак не действуют на реальный мир – ничего такого, что смог бы измерить гомо сапиенс. Но самые глубокие аути и многие неандеры клянутся, что их стоит «не замечать»!

Другое их обозначение – антигонит, по стихотворению Хью Мирнза[30]:

И Джеральд что-то почувствовал. Смутно, как тень. Но больше тени. И меньше.

Однако он знал также, как легко обмануть воображение. Все четыре разновидности человечества, включая даже кремниевую, раздражаются из-за невидимого или почти видимого, заполняя черноту, страшась опасностей. Боясь тайн или возможных тяжелых последствий.

С таким трудом завоеванная привычка мыслить научно брала свое, убеждая его отбросить темные, ничем не подкрепленные подозрения.

И наука, и восточная мистика учат, что наблюдатель должен отказаться от эго, чтобы объять необъятное. Забавно. Я никогда раньше об этом не думал: буддист и физик расходятся очень во многом, но общий рецепт у них одинаков. Сопротивляйся ощущению собственной значимости. И только тогда… Но почему шаманы, волшебники и мошенники во всех культурах превозносят личную волю?

Почему такие крайности? Неужели человечество безнадежно двуполярно?

Неожиданно Джеральд понял, что показалось ему знакомым. Такое ощущение он испытывал очень давно, когда брился, проводя металлом по горлу. Это делаешь автоматически, не думая о своем отражении, как будто зеркало – это слепое пятно.

«Что ты говоришь? – спросил он свое подсознание. – Что это ничто подобно зеркалу? И что это опять обо мне?»

Темнота-тень дрогнула. И тут Джеральд вспомнил тот роковой день в телеуправляемом пузыре близ старой космической станции, где его спутником была только маленькая обезьянка, когда он развернул свою двадцатикилометровую петлю и подхватил кусочек судьбы. Еще было немного похоже на тот миг, когда он подвел камеру петли ближе к кристаллу, ставшему позже известным как Гаванский артефакт и, наконец, как посланец номер 1. Объект с неопределенными границами. Его внутреннее пространство холодно и темно, как сам космос.

Конечно, все, что он сейчас испытывает, может быть плодом его воображения. Постоянная проблема с магией. И все же из вежливости он сформулировал в сознании вопрос.

Со мной не покончено?

От меня можно еще чего-то ожидать?

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Третье воззвание к затаившимся

Если все прошлые годы вы следили за нашим радио, телевидением и Интернетом и причина вашего молчания в том, что вы ждете, пока мы минуем какую-то важную веху в своем развитии… как насчет намека?

Очень просим.

Если такая важная веха – наша просьба о вступлении в сообщество передовых разумных существ, пожалуйста, рассматривайте этот абзац как такую просьбу от лица подгруппы человечества, надеющейся послужить интересам всей планеты.

Мы просим. Прямо сейчас.

Пожалуйста. Дайте нам форму заявления… и всю информацию (включая цены, преимущества и противоположные мнения), которая может нам понадобиться, чтобы принять обоснованное решение.