Человек молчал. Перебирал бумаги, завалившие стол — в основном старинные, рукописные. Словно надеялся найти что-то, что изменит все и избавит от кошмарного выбора.
Юровский тоже молчал. Ему было не легче. Спирт не помогал. Кокаин не помогал. Юровский не спал третью ночь. Хотелось крикнуть, хотелось завопить: почему, почему я?! Но солдаты Инквизиции не задают таких вопросов.
— Неужели всё из-за одного маленького мальчика? — в который раз спросил человек.
Юровский молча кивнул — в который раз. Да, все началось с казни четырехлетнего мальчика, повешенного триста с небольшим лет назад на воротах Боровицкой башни. Одни называли его Иоанном Димитриевичем, наследником престола. Другие — казнившие — просто Воренком, без имени и отчества. Отродьем Маринки и Тушинского вора. Но казнь и слова московской юродивой Настеньки, проклявшей царствие, начатое с убийства дитя, — легли на обильно политую кровью почву. Десять лет резни и Смуты даром не прошли. Убитый малыш Ваня оказался последней каплей…
Оставался шанс. Снять проклятие. Заплатить кровавый долг с огромными процентами. Здесь и сейчас.
— Я… сам… готов… — человек говорил медленно, губы дрожали. — Но… всех…
— Пётр попытался обойтись одной жертвой, — устало сказал Юровский. — После провала на Пруте, не видя способов закончить войну, выпившую всю кровь из России — он искал выход несколько лет. И в конце концов принял совет Феофана Прокоповича — пожертвовал сыном. Тоже Алексеем… Какое-то время казалось, что помогло… Прошло сто лет — и новый круг. Бонапарт, сожжённая Москва…
Тогда думали — куда уж хуже… Но август четырнадцатого доказал — бывает хуже. Четыре года все хуже и хуже… Третий круг проклятия — последний. Если не остановить все сейчас, этой страны не будет. Просто не будет…
Он замолчал. Звякнул горлышком о гранёный стакан. Пил спирт медленными глотками, как воду. Огненного вкуса не чувствовал.
Человек смотрел на него — растерянно, без ненависти. У человека имелся выбор — жертва с его стороны должна была стать добровольной. Старый, как мир, выбор. Иисус мог объехать Иерусалим десятой дорогой. Авраам тоже мог отказаться… Все решал не Юровский, у того выбора не было. И не было запутавшегося в кустах агнца…
Давно перевалило за полночь, но город не спал. Вдали звучала канонада. Времени оставалось все меньше.
— Решайте, — сказал Юровский. — Если откажетесь, я выведу — всех. Иначе Белобородое вас в живых не оставит… Отсидитесь в надёжном месте, город сдадут через два дня. Не думаю, что Комуч вам обрадуется, но не тронут. Постараются сплавить побыстрее через Владивосток. Посмотрите издалека… чем все кончится…
— А если… Все вернётся? Все будет как… как…
— Не знаю, — Юровский не хотел лгать. — Страна уцелеет — но не знаю, какая. А люди… по крайней мере, выживут…
Снова повисло молчание. Пусть, пусть все останется так, билось в голове у Юровского — и будь что будет. И — умру со всеми и как все, без каиновой печати детоубийцы.
Крест Пилата во все времена ничуть не легче…
Человек поднял голову. Юровский взглянул в его глаза и понял все. Выбор сделан. Человек смотрел спокойно и отрешённо, словно уже — оттуда. Юровскому стало пусто и страшно, холодно внутри. Сердце резанула боль — хоть у солдат Инквизиции и не бывает сердца… Губы человека зашевелились. Звуки дошли с опозданием. Сейчас скажет что-нибудь патетическое, подумал Юровский тоскливо, что-нибудь про последнюю свою службу России…
Человек сказал неожиданное:
— А как же вы… потом… с этим?
На лице Юровского впервые мелькнуло нечто, похожее на усмешку.
— Недолго, с таким не заживаются. Разве что… Отдачу может сгладить золото, много золота вокруг… Тогда можно прожить слишком долго… Да откуда оно, золото, при такой-то работе?..
Он булькнул ещё спирта, не пил, держал стакан в руке. Сказал:
— Мне достаточно шестерых. На вершины классической гексаграммы. Кто останется?
Спокойствие ушло из взгляда человека. Может быть, этот выбор оказался ещё страшнее.
Кто?
О себе человек не думал. Алике? Алике никогда не расстанется с ним и с детьми… Сын? Долгожданный, любимый… Но — как они не обманывали себя, неизлечимо больной. Дочери? Которая?
Человек разлепил губы:
— Настя… младшая…
Юровский кивнул. Будет жить. Все оставшиеся годы под чужим именем, но будет…
— Когда? — спросил человек.
— Сейчас, — ответил Юровский.
Сил не было — встать, подойти к двери, отдать команду. Он стиснул стакан в кулаке — звонко хрустнуло, спирт с кровью закапал на стол. Дверь тут же распахнулась. Двое, мадьяры из интернационального отряда. Винтовки с примк-нутыми штыками, дегенеративные рожи морфинистов…
Юровский встал — мертвенно-бледный. Одёрнул кожаную куртку. Небрежно сунул маузер в футляр-кобуру. И снова стал самим собой. Твердокаменным большевиком-ленинцем, товарищем Юзефом. Несгибаемым комиссаром. Инквизитором с разорванным сердцем…
— Пойдёмте, гражданин Романов.