Лесник ехал в Лицей. В Царскосельский. Обычный маршрут для гостей города муз.

Однако в этом лицее не постигал свет наук будущий поэт Пушкин, и будущий канцлер Горчаков не списывал контрольные у будущего декабриста Кюхельбекера, и будущий автор «Соловья» Дельвиг не спал на лекциях и не курил тайком в туалете. И Вигель, известный в будущем лишь знакомством с перечисленными личностями да противоестественными наклонностями, — тоже ничем здесь не отметился.

Потому что между словами «Царскосельский» и «лицей» на украшающей здание вывеске стояло ещё одно, третье слово: «политехнический». Хотя и маленькими буквами. А учащиеся называли свою альма матер попросту, на старый лад — «путяга». Но сейчас лицеистов не было — лето, ремонт.

Ушли кровельщики, ремонтировавшие крышу, ушли маляры, красившие потолки второго этажа, ушёл художник, расписывавший стены в столовой. Петраков запер за ними дверь. И остался один — на все здание. Он любил быть один.

Петраков, как обычно, собирался подняться в спортзал, раздеться догола, стать хозяином огромного полутёмного помещения, лечь на маты в центре и мысленно делить пространство на кубики… В этом был смысл его жизни. Теперь — лишь в этом. Делить… Петраков никогда не понимал одного: вот время — разделено на идеально-одинаковые часы, минуты, секунды… А все остальное сущее… Кривое, уродливое, безобразно шевелящееся… Красота и гармония — в одинаковости и порядке. Мир надо расчленять, делить на равные части, готовить детали для будущей прекрасной конструкции. Вечность представлялась ему навеки застывшим узором. Симметричным. Одинаковым. И он делил.

Визит к Вечности не состоялся.

Звонок лишил Петракова заслуженного одиночества.

Кто-то стоял перед главной дверью и требовательно давил на кнопку, кто-то желал войти. Петраков побрёл ко входу, слюнявя на ходу волосы — чтоб вихор не топорщился. Открывать и закрывать входную дверь — была его служба. Петраков работал сторожем.

Он всегда был сторожем — и до того, как умер отец, и после, уже познав великое таинство жизни. Он хорошо помнил все школы, ПТУ и дома пионеров, которые сторожил. Учился ли он сам в школе — такой мелочи Петраков не помнил.

На крыльце стоял человек — сухо-казённое лицо, в руке полуоткрытая книжечка удостоверения. Петраков молча загородил проход, он теперь побаивался людей с казёнными лицами. И с удостоверениями.

— Пожарная инспекция, — сказал человек. — Плановая проверка состо…

Пришелец осёкся. Лицо стало другим. Появившееся на нем выражение хищного азарта испугало Петракова — сторож шагнул назад.

Незнакомец скользнул внутрь, закрыл дверь. Сказал с неприятной улыбкой:

— Ну здравствуй, Алябьев…

Удостоверения в руке уже не было. В руке был нож.

Сторож почти не изменился по сравнению с фотографиями десятилетней давности. Но Лесник узнавал его непозволительно долго — секунд пять, не меньше.

Могло это закончиться плохо — его визави, несмотря на внешнюю хилость, ножом владел на удивление быстро и ловко. Так, по крайней мере, утверждали материалы уголовного дела.

Нашумевшего дела Алябьева.

Дела о людоедстве.

Все началось одиннадцать лет назад. Жил-был мужичок в Московском районе города-героя Ленинграда — тихий, мирный, незаметный. И бесследно пропадали в этом же районе люди. Случается, дело житейское. По «наколке» соседей к мужичку пришли с обыском… впрочем, подробности сыска в данном деле не интересны. Три холодильника в его квартире были забиты стеклянными баночками с мясом.

Консервы, изготовленные кустарным способом, дали ответ, что сталось с пропавшими людьми.

Причём на каждой полке холодильников стояло одинаковое число банок, расставленных в одном и том же строгом порядке. Более того, в каждой банке — равное число кусочков мяса. Ровненьких, кубических, одинаковых. На полу — геометрические узоры из пустых банок, в специальном кондуите — непонятные подсчёты…

Северо-Западный филиал Конторы тут же сделал стойку — все напоминало неизвестный и непонятный ритуал. Оказалось — нет, случай чисто криминальный.

Времена были трудные: еда — по талонам, вся жизнь — по талонам. Запуганный психопатом-отцом, психопат-сын панически боялся голода, и когда родитель умер, завещав себя съесть, великовозрастное чадо исполнило его волю. И затем пошло на улицы города — заготавливать мясо.

Однако не страх голодной смерти гнал сироту на охоту; главным мотивом было иное: возникшая внезапно страсть. Делить целое на части, а потом части делить на новые части, дробить целое до логического конца, до атомов — вот великий смысл, великое таинство жизни. Такими атомами и стали стеклянные баночки-консервы. Странно, но детей он не трогал, этот гений арифметики…

Под расстрел Петраков не попал — экспертиза признала невменяемым. Что было с ним дальше, Лесник не знал — в архиве Конторы дело числилось закрытым. Лечили, надо Думать… Вылечили? Сбежал? Живёт под другой фамилией? А работает под псевдонимом Мозговед?

Лесник не стал теоретизировать на эту тему. Выдернул зазубренный Дыев нож из укрытых в рукаве ножен.

И сказал, чувствуя, как тело входит в боевой ритм, как закипает кровь азартом схватки:

— Ну здравствуй, Алябьев…

— Меня зовут Петраков, — сказал сторож без всякого выражения. Ему не было страшно. Страх, ненависть и другие сильные эмоции остались где-то далеко, в другой жизни.

— За старое взялся, Алябьев? — сказал человек, поигрывая ножом и. двигаясь вокруг Петракова полукругом, по траектории маятника, точкой крепления которой был сторож. Все движения пришельца подчинялись какому-то странному ритму, завораживающему и сбивающему с толку.

Сторож не стал повторять, как его зовут. Он смотрел на нож. В те времена, когда Петраков и вправду был Алябьевым, он любил пользоваться ножами, по большей части обычными, кухонными. Иногда — топориками, пилами…

Но такого инструмента — никогда не видел. Клинок напоминал пилу с непропорционально большими зубьями — всего с тремя. Другая сторона лезвия была гладкая и остро заточенная. Рукоять, насколько смог разглядеть Петраков — самая простая, из потемневшего дерева.

Петраков не боялся ножа. Но форма зазубрин клинка вызывала вялое любопытство — ведь если его воткнуть в… неважно куда, то выдернуть будет трудно, почти невозможно.

Человек взмахнул ножом. Петраков сжался, закрылся руками. Это был не страх — рефлекс, вбитый в подкорку.

— Руки за голову! Лицом к стене! — резко скомандовал человек.

Петраков выполнил — автоматически, не задумываясь. Острие упёрлось ему между рёбер, покалывая сквозь рубашку. Чужая рука уверенно ощупывала одежду.

Петраков вздрогнул. Он боялся щекотки.

Лицедействовать и подсовывать замаскированные тестеры не пришлось, не тот случай. Лесник провёл СР-тест по полной программе: слюна, пот, кровь.

Ничего.

Результат чётко и однозначно отрицательный.

Лесник задумчиво посмотрел на Петракова — глаза пустые, стоит по стойке смирно посередине своей каморки.

Казённая, при лицее, квартирка сторожа не блистала убранством: короткая тахта, две табуретки, — вот и вся обстановка.

Ростом Петраков не удался — детских размеров ложе его вполне устраивало. Ещё была электрическая плитка и скромная кухонная утварь. На сковороде недоеденное овощное рагу. Продукты лежали на полу: кочан капусты, пакеты с картошкой и морковкой, растительное масло, хлеб, кефир… Гость поинтересовался:

— Где у тебя холодильник, Алябьев?

— Меня зовут Петраков.

— Допустим. Могу хоть Соловьём звать, если откликнешься.

«Соловей» — такую кличку сторож получил в тюрьме и спецпсихушке. Из-за фамилии, надо полагать. Хотя что-то птичье в нем и без того было. Только не соловья он напоминал, скорее воробья.

— Где ты хранишь мясо! — терпеливо спросил Лесник. Хозяин каморки обиженно нахохлился.

— Я не ем мяса.

— С каких пор?

— Меня вылечили, — Петраков непроизвольно содрогнулся: вспомнил что-то.

Лечили, лечили и вылечили… Может, и так. Лечили — это точно. Лесник понял это ещё у дверей. Психотерапии здесь не было в помине. Скорее — психохирургия. Психовивисекция… Однако некоторые вещи из Петракова-Алябьява выбили — в прямом смысле слова. Реакцию на замах продемонстрировал вполне характерную.

Но стоило проверить все. До конца.

— Холодильник-то твой где? — напомнил Лесник.

— Нету.

— А дома есть?

— Дом здесь.

— Я про другой. Про дом, о котором никто не знает. Он ведь с холодильником?

Петраков сел и а табурет, обнял себя руками, словно ему вдруг стало зябко, и с минуту молча сидел, раскачиваясь. Слово «холодильник» вызывало в нем полузабытую гордость и — одновременно — вихрь страшных картинок: ремни, которыми его удерживают на операционном столе, ослепительную боль, возникающую сразу после укола, неистребимый вкус плесени во рту — весь следующий день…

— Я не ем мяса, — наконец сказал он. Монотонным, ничего не выражающим голосом. Лесник выглянул в окно.

— Это цокольный этаж? А подвал есть?

— Не подвал, а технический этаж.

— Показывай…

На краткую экскурсию в подвал Лесник отправился скорее по инерции, чем по необходимости. В подвале, конечно, прохладно — по сравнению с июньской жарой, — но не настолько, чтоб хранить там самопальную тушёнку. И вообще, едва ли бывший серийный маньяк, пусть он и клинический дурак, осмелится прятать свои трофеи в таком ненадёжном месте. Была надежда обнаружить характерные предметы, сопутствующие былому увлечению Алябьева: инструменты или запас пустых баночек… нет, ничего такого не нашлось.

Они поднялись обратно.

— Говоришь, ты теперь вегетарианец? Отрадная метаморфоза…

Ответа не было. Петраков не знал слов «вегетарианец» и «метаморфоза», но сообразил, что скоро его оставят в покое. Так и случилось. Лесник ещё раз посмотрел вокруг, пожал плечами и ушёл.

Когда неприятный гость наконец удалился, сторож доел холодные овощи и пошёл в спортзал — командовать вечностью.

Сев в машину, Лесник не торопился уехать. Задумался, снова рассматривая тест-полоски, упакованные в прозрачные пакетики (дабы приложить к будущему отчёту). Вроде все сделано правильно, и результат однозначен, но смутное недовольство оставалось.

Статистика — вот что тревожило Лесника. Банальная наука статистика.

Каннибализм в развитых социумах — явление редкое, можно сказать уникальное. (Если, конечно, исключить времена катаклизмов, сопровождаемых лютым голодом.) Но сейчас войны, блокады и коллективизации не наблюдается. Вероятность пересечения в одной точке пространства-времени двух каннибалов выражается длинной цепочкой нулей после запятой и сиротливой единичкой в конце.

Однако — пересеклись. Активно действующий Мозговед и исцелённый Соловей. Исцелённый…

Людоед, перейдя на картофель, исхудал от нехватки жиров, и его заострившийся профиль агрессивен стал и суров… — вспомнил Лесник удивительно уместный стишок.

То, что Петраков не активный тенятник — это факт. И уж, конечно, не Мозговед. Даже если предположить, что обиженная жизнью пташка возобновила свои кулинарно-арифметические опыты, — сочные куски мяса никогда бы не были выброшены на помойку. Кроме того, свои жертвы импотент-Алябьев не насиловал. Получается, он стал Петраковым отнюдь не понарошку. Соловью скрутили шею: десять лет дурдома не прошли даром.

Но с какой стати это существо выпустили на волю? И позволили работать рядом с детьми? Что за трудотерапия такая? Единственное, что не вызывает вопросов — это новая фамилия. Документы Лесник проверил в первую очередь и самым придирчивым образом — никакой липы. Сторож действительно был Петраковым.

Из больницы вышел манекен, полностью выжженный изнутри; оболочка, видимость. Но — с новой биографией. У нас, как это ни смешно, предусмотрена защита освободившихся монстров — вроде программы защиты свидетелей в Америке, — так Алябьева и сменил Петраков. Наверное, простая фамилия «Петров» показалась кому-то слишком банальной.

Ладно. Время потеряно зря, но очередной пункт из списка вычеркнут.

Самое поганое в том, что с каждым отработанным фигурантом росла уверенность: весь список — пустышка. Все эти любители погреть руки на пламени чёрного цвета серьёзной опасности не представляют, равно как и вылеченный любитель человечины… И Крокодила никто из опереточных персонажей подловить ни на чем не мог. Все известные факты вели к выводу, простому и гнусному: Крокодил стал Иудой. Исчез добровольно и для отвода глаз взломал собственную машину.

Только вот Лесник не любил, чтобы его вели — люди ли, факты ли, неважно…

Пиликанье мобильника прервало невесёлые раздумья. Звонил майор Канюченко. У него наконец появилась информация об автомобильных ворах и скупщиках украденного ими.