Глава I. Насколько достоверна древняя и средневековая история Китая?

Для того, чтобы мои дальнейшие выводы не были еще более неожиданны для читателя, чем «Татарское иго», я должен показать фантастичность средневековой истории Китая раньше, чем в дальнейшем обработаю подробно китайскую хронологию всеми своими астрономическими, филологическими и чисто логическими методами.

Уже и ранее меня специалист-египтолог, академик В. П. Васильев, в XIX веке, совершенно отрицал древнюю историю Китая, да и наш новейший специалист по Китаю — А. В. Пужилин[357] — пришел к заключению о недостоверности старинных китайских древних сообщений при сопоставлении с библейскими, например, присутствие рассказа о всемирном потопе, покрывшем водою всю землю, за исключением самых высоких гор при патриархе Яо, относимом тут к -2357, -2261 годам, т.е. произошедшем как раз в то же время, как и по выдумкам новейших европейских библиистов (-2340?), что показывает на заимствование у последних.

Точно также указывалось и на тождество 60-летнего цикла в летоисчислении китайцев с таким же циклом средневековых и позднейших евреев и т. д., и т. д.

Указывалось уже и на внутренние параллелизмы разновременных китайских псевдо-летописных сказаний вроде, например, того, что Чжоу-Синь, последний патриарх династии Шан, живший, будто бы, между минус 1154 и минус 1122 годами, повторил через 640 лет всю историю Изе-Гуя, последнего патриарха из династии Ся (-1818 — -1766). И тот, и другой со своими красавицами женами завели увеселительный сад с бассейнами для купаний, наполняемыми вином и обставленными всякими кушаньями, где оба предавались одинаковым оргиям, и оба были низвергнуты восставшим народом и лишили себя при этом жизни, а низвергнувшие их преемники царствовали добродетельно и т. д.

При специальном разборе китайской истории я поговорю и об этих параллелизмах более подробно, а теперь, прежде всего, воспользуюсь случаем продемонстрировать на китайской хронологии мои методы проверки старинных династических записей (к которым, собственно говоря, исключительно и сводятся все «древние истории»).

Уже и в прежних томах приводил я наполняющие наши курсы «всеобщей истории» невероятные рассказы о «возрождениях» древних культур (после их смерти и долгого небытия) к новой жизни, и даже не дома, а на чужбине. Такова, — говорят нам, — была в Западной Европе целая «Эпоха Возрождения» (Ренессанс, по-французски), в продолжении которой «возродились вновь» во Франции давно исчезнувшие с земного шара древние греческие и римские литература, художество и наука. Но я уже доказывал и, надеюсь, доказал, что это ошибка, и что «Эпоха возрождения» была на самом деле «Эпохой зарождения классицизма», а прецедент ее был не в древней Греции и древнем Риме, а в Латинской феодальной империи во время четвертого крестового похода.

А вот теперь, опять нам приходится разбирать повествование о еще более удивительных вещах. Едва мы заглянем в современную нам «Историю Китая», как в противность нашему выводу о том, что раз пережитые формы исторической жизни не возвращаются вновь, мы видим, что в Китай возвращались нередко даже и через тысячелетия небытия не только целые минувшие эпохи, но даже и давно вымершие династии.

Что сказали бы вы, если б я выразил опасение, что во Францию может возвратиться теперь, через 607 лет после своего прекращения, династия Капетингов, а в Германию через 1029 лет небытия — Каролингов? Вы, конечно, только посмотрели бы мне в лицо, чтобы определить по выражению глаз, в своем ли я уме? Так почему же вы не задаетесь этим же вопросом, когда видите в китайской хронологии совершенно такие же возрождения династии даже и по три, а иногда и по четыре раза после многовекового исчезновения?

Взгляните только на общепринятую теперь хронологическую таблицу Китайских династий.

Вот, например, династия Чжоу (Chu, -1125, -255 г.), угасшая после почти 900-летнего царствования в Китае, в минус 255 году и возродившаяся в Северном Китае через 810 лет небытия. Процарствовав там после этого своего возрождения только 32 года (от +557 по +589 год), она вновь угасла и вновь возродилась на 9 лет после почти четырехсотлетнего небытия (между 950 и 960 годами), после чего уже не возрождалась до сих пор и, можно надеяться, не возродится совсем.

Вот династия Ханов (Han, -206, +255). Процарствовав 470 лет, сначала на Западе Китая, потом на востоке, и потом там и тут в числе «трех королевств», она возродилась вновь через 680 лет небытия (от 947 до 951 году) в «Эпоху пяти династий», где имела только два поколения...

Вот династия Цзин, процарствовавшая сначала на западе, потом на востоке 155 лет (от 265 по 420 год). Она исчезла с лица земли на пятьсот шестнадцать лет и возродилась после этого снова в Китае на 11 лет (между 35 и 937 годами), да и еще через шестьсот семьдесят восемь лет на 145 лет (от 1115 по 1260 году), после чего уже не возвращалась в Китай до сих пор.

Вот династия Сун, первично процарствовавшая 59 лет (между 420 и 479 гг.). Она возродилась вторично через четыреста восемьдесят лет и царствовала сначала на юге, а потом на Севере Китая триста двадцать лет (между 960 и 1280 годом), после чего тоже уже не возвращалась в Китай до сих пор.

Такие же возрождения и возвращения произошли и с династией «Вей», и с династией «Тан», и с династией «Ци»...

Так почему же, ввиду таких «исторических прецедентов», не ждать нам теперь возрождения Капетингов во Франции, и Каролингов в Германии, и даже у нас «династии Вещего Олега и Игоря»?

А если это явно невозможно у нас, то невозможно оно и в Китае. Все эти династии нельзя даже и исследовать иначе, как для того, чтобы определить, из каких первоисточников они заимствованы, кем и когда занесены в «Историю древнего и средневекового Китая», под теми же самыми именами, когда возможно было давать сколько угодно самостоятельных имен?

Рассмотрим эти династии и с другой точки зрения. Однажды я, смеясь, сказал одному своему знакомому астроному-математику:

— Можете ли вы вычислить время достижения половой зрелости древними китайскими богдыханами? — Я могу.

Он принял это за шутку и рассмеялся, но когда я объяснил ему свой метод, он убедился, что такое вычисление даже очень легко.

Я излагал уже его в предшествовавшем томе этого моего историологического исследования[358], но чтобы не отсылать читателя туда за справкою, изложу еще другими словами и здесь.

Возьмем любую династию царей и посмотрим, сколько лет она продолжалась и сколько в ней было перво-поколений.

Во-первых, дети рождаются только через девять месяцев после зачатия; во-вторых, зачатие совершается, обыкновенно, не с первого дня вступления в брак, в-третьих, первый ребенок может умереть еще в детстве, в-четвертых, первым ребенком может родиться и дочь и, в-пятых, в брак вступают не тотчас после достижения половой зрелости. Поэтому уже априорно можно сказать, что половая зрелость достигается не менее, как года за четыре или пять до определяемой нами непосредственно нормальной продолжительности поколений.

Для проверки я приложил свой метод к позднейшим европейским династиям, родословные которых не представляют сомнений.

Вот, например, в Германской династической истории от воцарения Генриха IV (1056 г.) до низложения Вильгельма II (1918 г.) прошло 862 года, и было 40 смен, причем на каждую пришелся, в среднем, 21 год. Вычитая отсюда наши 4-5 лет, мы получаем достижение ими половой зрелости около 16-17 лет, как и должно быть.

Вот во французской династической истории, от воцарения Анри I (1030 году) до низложения Наполеона III (1870 году) прошло 840 лет и было 42 смены, на каждую в среднем пришлось 20 лет. Вычитая отсюда наши 4-5 лет, мы получаем половую зрелость около 15-16 лет. Опять совершенно верно.

Вот в английской династической истории — от воцарения Эдуарда III (1042 году) до воцарения Виктории (1837 году) прошло 795 лет и было 37 смен. На каждую приходится 21 год. Опять получаем половую зрелость около 16-17 лет.

Вот в русской династической истории от воцарения Михаила Федоровича (1613 году) до низложения Николая II (1917 году) прошло 304 года, и, если исключим убитых своими родными тотчас по воцарении, да притом и бездетных — Иоанна Антоновича и Петра III, то получим 15 смен, по 20 лет на каждую, причем половая зрелость выходит в среднем на 15-16 году.

Мы видим, что, действительно, можно этим методом определять время половой зрелости у представителей любой династии, если в ней окажется хоть четыре или пять переходов от отца к сыну, потому что случайный избыток продолжительности царствования отца нейтрализуется тут соответствующим недочетом продолжительности царствования сына или внука, и потому даже в нескольких поколениях отдельные избытки и недочеты, естественно, уничтожаются друг с другом.

Вычислим же этим надежным способом время половой зрелости и разных китайских династий.

Вот последняя китайская династия Цин. От воцарения ее первого царя Ши-Цзу в 1644 году и до низложения последнего — Сюань-Туна в 1912 году прошло 268 лет и было 10 смен, но они были равносильны двенадцати, так как Шин-Цзу (1662-1722) процарствовал исключительно долго (61), более двух поколений и то же самое Тао-Цзун (1736-1796), процарствовавший 60 лет. А это заставляет признать, что у них престол перешел не иначе как к внукам[359], и потому примем тут 12 смен поколений.

Разделив 268 на 12, мы получаем, что на каждую смену поколения здесь пришлось 22,5 года, что опять дает половую зрелость около 17 лет. Значит, хронология этой новейшей династии, как и следовало ожидать при ее постоянных сношениях с европейцами, оправдалась общечеловеческой физиологией.

Перед ней была династия Мин, т.е. Ясная, от 1368 года, когда у китайцев впервые установились постоянные и прочные сношения с западными европейцами, и в Китае господствовали католические школы и научные учреждения. Она окончилась в 1644 году после 276 лет существования. В ней было 17 поколений и на каждое приходилось только 16 лет. Допустив, что у них сыновья рождались в среднем уже через год после брака, получаем половую зрелость на 14-15 год. Это маловато, но еще допустимо, или объясняется тем, что тут были и братья, о чем однако не говорится в первоисточниках.

Посмотрим теперь, что было ранее установления сношений с европейцами. Непосредственно перед «Минами» была, — говорят нам, — монгольская династия Юанов (что-то вроде Иоаннов или Иванов), которую можно разделить на две части:

1. Четыре первых Юана (от Шай Цзу до Сен Цзуна, царствовавших будто бы одновременно с четырьмя последними представителями династии Сун и династии Золотых Татар (династия XXXII) от 1206 по 1260 год; их считают за героев «Татарского ига в России»: Чингисхана, Угедея, Куюка и Мунке.

2. Последующие Юаны, начиная с Ши-Цзу и кончая Тай-Дин Ди, царствовавшие в качестве преемников предшествовавших от 1277 по 1367 год (династия XXXII). Их всех считают за потомков Кублая, хотя последний из этой династии знаменитый Хромой Тимур (Тамерлан, 1333-1368 году, построивший Самарканд), как известно, никогда не был китайским властелином. Выключив его, мы получаем для этой позднейшей части династии «монголов» продолжительность 72 года (от 1260 по 1332 год), причем на каждую смену первых поколений приходится у них только 7 лет, для чего необходимо, чтоб они достигали половой зрелости никак не позже семилетнего возраста, что явно нелепо. Такие короткие сроки могут получаться лишь при выборном правлении или родовом, как не имеющем никакого отношения к смене поколений, а между тем они показаны как отцы и дети.

Кроме того, ни одного из этих имен в китайских хрониках не значится. Там одновременно с ними (от 1277 по 1367 год) царствуют потомки Ши-Цзу, носящие совсем другие имена (династия XXXII), и о том, кто и когда отождествил их с потомками Кублая и ввел в число китайских императоров никогда не бывавшего в Китае самаркандца Хромого Тимура — неизвестно. Кроме того, и в самой китайской вариации этих властелинов (часть которых не совпадает и по годам царствований с «монголами») мы находим среднюю смену поколений в 11 лет, что дает опять нелепую половую зрелость не позже девятилетнего возраста. Таким образом, эта династия с физиологической точки зрения уже не выдерживает никакой критики, особенно после того, как две следующие за нею династии — Минов и Цинов — оправдались физиологией.

Отсюда приходится заключить, что достоверная история Китая началась лишь с Минской династии, когда прочно водворились в Китае европейские торговцы и миссионеры. А «монгольская династия» втиснута в Китай с уплотнением по причине недостатка простора между уже отмеченною мною династией Минов и династией Сунов (династия XXX-XXXI). Эта последняя династия, — говорят нам,— царствовала в Китае от 960 года по 1276, сначала на юге Китая, а потом на его севере. За 316 лет ее существования в ней насчитывается 16 поколений и по общей сумме правителей в ней приходится по 20 лет на каждое, так что половая зрелость их как будто около 16 лет, что вполне правдоподобно. Но вот мы с недоумением видим, что хотя в ее истории и нет ни слова об ее ограблении с одной стороны «Золотыми татарами», а с другой «преемниками Чингис-хана», однако и простой взгляд на хронологические вехи данного периода показывает нам, что тут (конец XXXI династии) даны в Китае три царства, продолжавшиеся от 1174 или от 1206 годов до 1260 или до 1276 года. Во всех их были 4 поколения, но в то время как у «Сунов» половая зрелость достигалась в нормальном возрасте, около 16 лет, у обоих ее непризнанных соправителей из «Золотых татар» и «монголов» половая зрелость достигалась на одиннадцатом году.

Среднее время смены первопоколений — 125 лет. Половая зрелость достигается не позже 10-летнего возраста. Уже из одного этого сопоставления видно, что монгольская династия (время деятелей IV-го крестового похода) втиснута сюда с уплотнением. И замечательно, что тоже самое мы можем сказать и о «Золотых татарах» (династии XXIX). Налегая на время первых трех крестовых походов (с 1115 году), их династия кончилась около конца Латинской империи на Балканском полуострове. Она продолжалась 145 лет, содержа 10 поколений на каждые по 14,5 лет, и половая зрелость достигалась его представителями не позже двенадцатилетнего возраста.

Ню-Чженские цари Дона Гинь. (По Иакинфу — с. 237)

Еще более интересный физиологический казус произошел с династией «Киданских татар», носивших прозвище Ланов (династия XXVII-XXVIII). Сначала она царствовала параллельно государям династии Сун (960-1168 году) и в первое время сменяла свои поколения в 24 года, так что половой зрелости они достигали очень поздно, около 20 лет от роду. Но вот она переселилась на запад (династия XXVIII), и с ней случился физиологический казус: вместо 20 лет ее поколения стали достигать половой зрелости на пятом году от рождения!

Уже простой взгляд на таблицу показывает, что совершенно такие же анормально ранние половые созревания в детском возрасте были и у остальных древних китайских династий, начиная от династии Цинь (V династия), появившейся в Китае, — говорят нам, еще в минус 255 году до начала нашей эры и продолжавшейся до только что отмеченной нами династии Сун (960 году). Очевидно, что все эти «династии» нахватаны откуда-то в слишком большом количестве, потому сильно уплотнены.

Но вот мы уходим еще более в глубину времен, добираемся до минус 255 года, т. е. целых 867 лет. В ней оказывается 35 смен поколений, на каждое 25,5 лет, т. е. вместо детского возраста там достигалась половая зрелость лишь после 20 лет от рождения.

Мы смотрим предшествовавшие династии и находим, что в династии Шан, начавшейся в минус 1766 году и царствовавшей 644 года, половая зрелость обнаруживалась около 20 лет, а в династии Ся, царствовавшей перед нею, от минус 2205 года 439 лет — около 21 года.

Что же такое вдруг случилось с китайскими императорами, начиная от -225 года до начала нашей эры и вплоть до появления в Китае европейских католических миссионеров? Почему они начали так поразительно рано созревать во все средние века?

Ответ тут может быть только один: вся китайская история до начала нашей эры есть сочинительство миссионеров. Они нахватали эти династии из европейских хроник, как показывают и сами титулы. Титул Хан в VI, VII, VIII и XXVI династиях — это еврейское слово Кан, т. е. священник; титул Ван в IV династии — это венгерское слово Бан, т.е. граф, откуда и польское пан. Титул Ди, иначе Ти, происходит не иначе, как от католического Деус — бог, греческое Теос, итальянское Дио, что вполне согласно и с современным обычаем китайцев произносить от европейских имен только первый слог. Титул Цаун, особенно начавшийся с династии Тан (618 году) и употреблявшийся до последнего времени, созвучен с английским Sun — солнце (немецкое Sonne), что может быть объяснено особенно тесными коммерческими сношениями англичан с китайцами.

Но каким же образом иностранные хроники могли бы кооптироваться в китайскую литературу?

Я уже говорил в VI томе, что это было даже неизбежно, благодаря отсутствию в Китае фонетической азбуки.

Почему мы, читая какой-нибудь иностранный рассказ, или роман, или историческое повествование, чувствуем, что это не наше, русское произведение?

Только по иностранным именам действующих лиц и иностранным названиям местностей или растений в окружающем пейзаже и т.д. Если б и они были переведены на русские слова по их созвучию или смыслу, то мы, несомненно, и все произведение приняли бы за русское. В истории печатного дела и были действительно такие случаи, когда издатели были обмануты людьми, выдававшими свой перевод мало известных авторов за собственные произведения, да и читатели их не подозревали этого, пока кто-нибудь, знакомый хорошо с иностранной литературой, не обнаружил обмана.

А в китайской нефонетической письменности, где каждый значок имеет символический смысл, такая ассимиляция переводов с собственными китайскими произведениями была неизбежна до тех пор, пока для ряда иностранных слов не были придуманы тоже специальные чертежики. Дам несколько примеров...

Когда на Китайском рынке появился шоколад, то название его пришлось составить не иначе, как из целой фразы созвучных китайских слов: Шо-Ке-Лай-Ди, что значит: «Пожалуй-можно-придти-разок».

Когда появились в Китае словари, для которых по-китайски не было до европейцев даже и названия, то пришлось употребить для них английское слово Vocabulary (словарь). А это сочетание звуков, за неимением обозначения для каждого, пишется китайцами, произносящими R как L, пятью чертежиками Во-Кэ-Бу-Лай-Ля, и которые значат: «Я-мог-бы-не-приходить-совсем», причем последний значок Ля придает еще этой фразе пренебрежительный характер.

Для нас, конечно, смешно, если кто-нибудь вместо: дайте мне «шоколаду», — скажет: дайте мне «пожалуй-что-можно-придти-разок»; или вместо: посмотрите в «словаре» — скажет: посмотрите в «я-мог-бы-не-приходить-совсем», но при существующей до сих пор китайской азбуке другой транскрипции и быть не может.

Прибавлю для примера и еще несколько слов: по-французки зонтик называется paraplui, а если б вы пожелали написать это слово по-китайски, то его пришлось бы составить из уже имеющих свои чертежики китайских слов Па, Ла, Ну, Люй, что значит: «боюсь-разобьют-чиновных-ос лов».

Слово кофей приходится писать «Коу-Фей», что значит: «забери-в-рот-и-выплюнь».

Имя Иван приходится составить из китайских слов И и Ван, что будет значить: «один-граф». Имя Ксения приходится составить из слов: Ке, Се, Ни, что значит «могу-написать-вам».

Имя Лев приходится по значению изобразить чертежиком имени самого сильного зверя и произносить Сян. Имя Роза транскрипционным символом этого растения; имя Юрий — писать Юй-Ли, что значит: «Желтая слива».

Из современных европейских городов слово Ленинград превратилось у китайцев в Ле-Нин-Чэн, т. е. «Пылкий-Мирный-Город», слово Москва составилось из Мо-Сы-Коу, что значит: «Не-этот-сорт», слово Берлин обратилось в Бэй-Лин, т.е. «Белый Лес» или в Бо-Линь, т.е. «сто деревьев».

Город Рим по западно-европейскому произношению стал по китайски Ло-Ма, т. е. «Парчевый конь» или «Пойманный силками конь».

Чтобы не составлять из европейских названий целые (большей частью смешные или бессмысленные) фразы, вошло наконец в употребление брать только первые их слоги. Благодаря этому, имя Англия, по-английски Ингланд, обратилось в Ин-Го, т. е. в «Роскошное государство», Германия, по-немецки Deutsch-land, в Де-Ге, т. е. «Доблестное государство», Франция — по непроизносимости для китайцев звука С — в Фа-го, т. е. «Законодательное государство» и т. д.

Невольно отмечаешь, что и само название Го — только первый слог русского слова государство.

Посмотрите же сами, что выходит при этих обстоятельствах при переводе какого-нибудь европейского рассказа на китайскую письменность.

Написано, например, по-русски: Иван поехал в Берлин, а по-китайски выходит: «Один князь поехал в Белый Лес» и т. д.

Всякий иностранный для китайца колорит, т. е. все следы того, что дело происходит не в Китае, тут затеривается. И это же, очевидно, должно было происходить при переводе всякой иностранной хроники на китайский язык, особенно в то время, когда еще не установили на нем официального обязательного для всех названия чужих стран для Англии — Роскошное государство, для Германии — Доблестное государство и т. д.

А ведь это было сделано только в XIX веке! Поэтому и мое предположение, что многое из старинных европейских хроник и рассказов, переведенное первыми миссионерами в Китае на китайский язык для ознакомления его жителей с прошлым своих стран, само собой кооптировалось в следующих поколениях в «Историю Китая», и было затем обратно переведено на европейские языки в качестве китайских национальных событий, как об этом я уже говорил в главе о Марко Поло.

Не будем забывать, что и вообще вся китайская хронология и связная история выработаны из хаоса находимых в Китае рукописей и литографических изданий не самими китайцами, а учеными из европейцев.

Покажу это на реальном примере. Возьмем статью астронома Био «О шатрах Луны у индусов[360]».

Био напоминает, что китайцы со времени князя-астронома Чжеу-кона (Tcheu-Kong), жившего будто бы около 1100 года до начала (!!!) нашей эры, разделяют небо на 28 временных шатров (mansions temporaires) «хотя прежде, как и европейцы разделяли его на 24 часа (очевидно 24 часа прямого восхождения)». Потом через 2310 лет, в 1210 году нашей эры китайские астрономы додумались, будто бы сделать поправку, уничтожив один дом Луны и оставили только 27 домов, перенеся начало разделения шатра Це со звездочки Ламбды Ориона на Дельту.

Но это все — одни соображения, а фактом здесь остается лишь то, что величайшим китайским астрономом считается теперь у китайцев не Чжеу-кон, а Кочу-кин (Cochou-King), живший лишь около 1280 года нашей эры, т. е. в разгар крестовых походов, и что существующая теперь координатная система китайской небесной сети датируется лишь с 1210 года нашей же эры, а предшествовавшая ей система должна быть, по требованиям простого здравого смысла, отнесена не к минус 1100, а к плюс 1100 году. Возможно, что это и было разделение неба на 24 часа прямого восхождения звезд. Нам интереснее всего здесь следующее обстоятельство. Эти же самые шатры оказываются и в индусской астрономии, где они называются нак-шатрами (nac-schatras), причем границы этих крыльев неба, как и в Алмагесте, даются не по прямым восхождениям и склонениям, т. е. не в экваториальных координатах, как удобнее всего для наблюдений, а по долготам и широтам в эпикальной сети (что годно лишь для вычислений), причем точка осеннего равноденствия считается от звездочки Дзеты созвездия Рыб, которая в 1900 году, благодаря прецессии, находилась уже на расстоянии 17° 12′ от точки весеннего равноденствия. А в самой этой точке она была, по Био, около 573 года нашей эры, которым поэтому приходится датировать и время установления таких координат, если допустить, что равноденствие считалось начинающимся с невидимого прохождения этой звездочки за центром солнца, а не с ее гелиактического выхода, что привело бы уже к XII веку нашей эры (когда солнце удалилось уже градусов на 7-8 от нее). Затем, конечно, обнаружилось, что звездное обращение луны[361] близко к 27 дням, и потому в X веке в Индии уничтожили нак-шатер Абгиджит (Abhijit), и сделали только 27 шатров для луны. А в магометанских сочинениях мы все еще видим 28 лунных шатров, которые, между прочим, упоминаются и в Астрономии Ал-Фергани.

С такой точки зрения очень важен арабский манускрипт (Ducauroy №22 Парижской Национальной Библиотеки), приводимый у Био[362]. Автор этого документа уже знает, что звездное обращение луны не 28 и не 27 дней, а почти на 1/3 дня больше 27, и, несмотря на то, что пишет по-арабски, отзывается об арабах довольно непочтительно.

«Арабы, — говорит он, — невежественный народ, не умеющий ни писать, ни вычислять. Они могли считать только целыми числами, и следуя лишь тому, что показывали им глаза. Они знали только фазы луны и определяли ее обители только по неподвижным звездам». «А что касается индусов, то, употребляя ту же систему, они сошлись с арабами лишь в некоторых детерминативных звездах и разошлись в других. Арабы пользовались только звездами, к которым близко подходила луна, а индусы и теми, которые были внизу и над нею, в том числе и звездою „Падающего Орла“ (теперь Альфа Лиры), доведя число шатров до 28. Вот почему наши астрономы и наши составители альманахов не ошиблись, говоря, что у индусов 28 лунных шатров и что они сокращают тот, который скрыт в лучах солнца и называется „горящим“. Когда Луна его покидает, они говорят, что она „разлучается с солнцем после объятий“ (separee aprez embrassement), и тот свой шатер, в который она при этом входит, называется дымящимся (fumant)».

«Но это, — прибавляет Био, — ошибочно, так как в санскритских книгах везде приводится 28 шатров луны и ничего не говорится об объятиях».

(Затем автор документа приводит для шатров 27 детерминативных звезд, давая им исламитские имена).

Таким образом, взаимную связь индусской, магометанской и китайской астрономии можно установить даже и одним таким общим для них искусственным определением междумеридианных долей неба по дням пути Луны. Но к этому доказательству общности присоединяются и другие, приводящие к выводу всей вообще азиатской астрономии из европейской, а не наоборот, как думали до сих пор, хотя и не все.

Так, например, Кольбрук отметил первый, что разделение зодиака у азиатских астрономов на 12 знаков, наличность эпициклов, эксцентриков, эклиптикальная система звездных координат, разделение окружности на шестьдесят градусов, вполне доказывает, что астрономия пришла в Индию из Европы, и что это было после опубликования книги Птолемея. Но он не решился признать, что «Альмагест» Птолемея мог возникнуть только в эпоху гуманизма, и потому останавливается на так называемых «древних греках» или «бактрианах».

То же самое мы можем теперь сказать и о китайской астрономии.

Если астрономические взгляды «Альмагеста» перешли через исламитов в Индию, осложнившись переходом от 24 часов прямого восхождения звезд к 27 или 28 лунным шатрам (потому что покровителем ислама считалась Луна, лежащая и до сих пор в основе магометанского летоисчисления), то несомненно, что и китайцы заимствовали свои лунные шатры от магометан, а потому приходится считать за апокриф и всякое китайское сообщение о возникновении у них такого счета еще в домагометанские времена.

Но одному здравому смыслу ясно, что это было лишь незадолго до того, как в Китае в 1210 году нашей эры возник впервые вопрос о переходе от 28 шатров Луны к двадцати семи, как более близкому по времени возвращения Луны в то же созвездие.

Но если это так, то многие детали и самой европейской средневековой астрономии мы можем восстановить по их пережиткам, сохранившимся на отсталом Востоке. Так, прецессия, как показал Кольбрук (Kolobrook), не считалась у индусских ученых вплоть до XIX века обходящей весь эклиптикальный круг, а представлялась только качанием точки равноденствия в одном созвездии Рыб к западу и к востоку по эклиптике с амплитудой в 27 град., и это обстоятельство наводит на мысль, что такое же мнение господствовало в средние века и у европейских астрологов.

Чтобы сделать попытку более обстоятельного и всестороннего астрономического определения древности пресловутых китайских летописей, чем это сделал Био, решавшийся лишь на незначительные передвижки в хронологии, мы рассмотрим с этой точки зрения прежде всего китайское солнечное затмение псевдо минус 2155 года.

В одной главе «Книги Истории» (Шу-Цзин, по-шанхайски Chou-King) описано солнечное затмение в области неба, названной Фанг (Fang), т.е. «Комнатой». Оно указано во время Чжун-Кана (Tshong-Kang) из династии «Ся», жившего будто бы около минус 2159 года, причем произошло затмение,— и до сих пор значится на китайских картах неба между звездочками Пи и Сигмою Скорпиона. Интервал между ними в 1800 году был всего лишь в 5 град. 34 мин., а при воображаемом начале Китайской империи и в минус 2357 году, он от собственного движения звезд был еще менее (5 град. 2 мин.), и это очень удобно для астрономических определений. Патер Гобиль около 1730 года вычислил, будто бы «в согласии с великим китайским астрономом династии Мин», что такое затмение имело место в 2155 дохристианском юлианском году (взятом по ситорическому счету лет) 12 октября, в 6 часов 57 минут утра по Пекинскому отполуночному времени[363], так что солнце взошло в затмении в день тогдашнего весеннего равноденствия.

Но употреблявшиеся в половине XVIII века таблицы Лягира, — первые таблицы, по которым стало можно вычислять солнечные затмения, — были еще недостаточно точны, и потом оказалось, что максимальная фаза этого затмения была только 1/6 часть солнечного диска, что совершенно не замечается неподготовленными людьми. Фрере (Freret) сильно напал на такое «подтверждение» и выставил другое затмение, которое вычислил по этому поводу Доминик Кассини для минус 2007 года, но которое было только «по близости» от указанной области между звездочками Пи и Ламбдой Скорпиона, а не в ней самой. Гобиль сопротивлялся, ссылаясь на исторические соображения, Фрере настаивал на своем. Но вот наступил XIX век, Био попросил астронома Ларжето (Largeteau), редактора знаменитого астрономического ежегодника «Connaissence des temps», повторить оба вычисления по лучшим таблицам, приняв во внимание вековое ускорение лунного движения, обнаруженное Лапласом (дело в том, что при уменьшении эксцентриситета земной орбиты, обращение Луны вокруг Земли ускоряется, а при увеличении, наоборот, и период этих колебаний так велик, что за весь исторический промежуток времени происходило только ускорение обращений луны, а замедление предстоит в далеком будущем).

И вот, когда приняли во внимание это неизвестное еще во времена Гобиля явление, то оказалось, что сенсационного солнечного затмения, описанного в Китайских летописях (открытых миссионером Майлья и самим Гобилем) совсем не было видно в Китае! Ларжето показал, что оно произошло не 12, а 11 октября того же минус 2154 астрономического года, и не в 23 часа 20 минут, а в 17 часов 54 минуты среднего парижского времени, т.е. оно было видно вечером в Париже, а в Пекине в это время был 1 час 30 1/3 минуты ночи, и, следовательно, затмение это не могло быть наблюдаемо ни с одного пункта Китайской империи.

То же самое обнаружил Ларжето и относительно затмения минус 2007 года, которое Фрере пытался противопоставить Гобилю. И оно было невидимо нигде в Китае.

«Надо поэтому принять, — говорит Био (с.70), — какое-нибудь другое время для начала царствования Чон-на».

Потом и я много трудился над этим предметом, разыскивая, когда были все другие затмения, видимые в Китае между звездочками Сигмой и Пи Скорпиона.

Удовлетворяли от минус 2500 года до XIX века нашей эры только пять следующих (между 240° и 248° современной нам эклиптикальной долготы и между 236° и 242° прямого восхождения), считая дни по юлианскому календарю.

1. В минус 1094 году — X —22. На небе оно было около 238° современной нам эклиптикальной долготы, а в экваториальных координатах около 237°, т. е. около δ и β Скорпиона. Полоса полной видимости началась в Туркестане, прошла через Тибет, и оно было околополуденным близ острова Формозы.

2. В минус 573 году — X —22. На небе оно было около 236° современной нам эклиптикальной долготы. Полоса полной видимости началась к югу от Байкала и прошла утром несколько северней Пекина и Кореи через Японию в Тихий океан.

3. В минус 313 году — X —28. На небе оно было около 241° современной нам эклиптикальной долготы, около β Скорпиона, внутри указанного промежутка. Началось оно внутри Китая, и полоса кольцеобразной видимости прошла почти через Шанхай в утреннее время, окончившись около Мексики.

4. Кольцеобразное в 1444 году — XI —10. На небе оно было около 243° (а экваториально около 242°), т.е. у самой σ Скорпиона внутри указанного промежутка. Началось оно в Тибете, и полоса кольцеобразной видимости шла на границу Китая и Индокитая почти через Лхассу, где затмение было в очень большой фазе.

5. Полное в 1641 году — XI —3. На небе оно было около 234° современной нам эклиптикальной долготы, т. е. еще в Весах, а не в Скорпионе. А географически подходит, так как будучи полуденным на границе Тибета и Монголии, оно прошло в после-полуденное время почти прямо через Шанхай в Тихий океан и не могло не напугать китайскую публику, а летопись кончается 1644 годом, так что оно было на глазах ее авторов.

Но после окончания этих вычислений, отнявших у меня не менее месяца упорной систематической работы, так как я пересмотрел для этой выборки сотни затмений, я вдруг опомнился... Ведь из самого описания ясно, что это миссионерский подлог.

В 1933 году мне удалось получить изображение этого затмения по самой Китайской транскрипции с переводом немецкого китаиста Августа Пфицмайера, более точным чем у Майлья и Гобиля, или у Био, или у Ротмана[364], и что же оказалось?

Вот мой точный перевод Пфицмайерова немецкого текста с моими пояснениями в скобках.

«В то время потомки „Плана“ и „Чертежа“ (считающихся первыми китайскими астрономами-геодезистами) далеко забросили свою добродетель. Они начали беспорядочно пьянствовать, запутали свои служебные дела, оторвались от занимаемого ими звания. Они впервые нарушили небесное исчисление года, забросили свои идеи. Когда в последний (т. е. третий) месяц осени, в новолуние произошли нелады Луны в Пазухе (т. е. между к и о Скорпиона), у слепого забарабанило в ушах, скупец мчался, куда глаза глядят, простые люди бежали. А потомки „Плана“ и „Чертежа“, находясь на своей должности, слышали этот шум и ничего не знали».

Как ни смутна китайская рисуночная транскрипция, но она тут совершенно ясна.

Для проверки только что приведенного перевода, я показал китайский текст нашей китаистке А. А. Железновой, и она перевела приведенное здесь место мне так:

«В период последнего осеннего месяца (т. е. третьего от осеннего равноденствия) усеченная луна утром не поладила в небесной пазухе».

А остальной текст она перевела также, как и Пфицмайер: «все бегут, куда попало, кричат, как бывает только при сильных затмениях и главным образом при наступившей полной темноте».

Значит, — подумал я, — дело идет действительно о большом солнечном затмении, описанном очевидцем. И сказано совершенно ясно и отчетливо, что оно было утром, и что временем его было третье осеннее новолуние. И тут впервые бросилось мне в голову, что и без всяких вычислений ясно, что затмение это было в недавнее время. Ведь один факт положения третьего новолуния около звездочки Пи (π) и Сигмы (σ) Скорпиона дает нам возможность определить эклиптикальное положение и первого осеннего месяца, т. е. такового, в котором находилось осеннее равноденствие, а, следовательно, и самого этого равноденствия, зная, что новолуния на эклиптике повторяются через 29°. Это я и сделал на чертеже.

Из него ясно видно, что если третье после-равноденственное осеннее новолуние было между 136° и 142° по эклиптике, то второе было между 206° и 211°, а первое осеннее было между 177° и 183°, т.е. в созвездии Девы совершенно так, как теперь, когда точка осеннего равноденствия находится в Деве под 180° эклиптики современного нам счета. Это и показано в верхней строке диаграммы.

Но ведь, благодаря прецессии, которая при отсчете в прошлое принимает положительный знак, точка осеннего равноденствия в минус 2000 году была вовсе не в Деве около современного нам счета, т.е. как раз в указанном для затмения промежутке, а потому и новолуние этого затмения было бы тогда никак не в третьем, а в первом осеннем месяце.

Даже и в начале нашей эры оно могло быть только во втором месяце после осеннего равноденствия, а не в третьем, так как первое новолуние было бы тогда между 206° и 211°, как видно из моей диаграммы. А в третьем осеннем новолунии это затмение (между π и σ Скорпиона) могло быть лишь в наше собственное время, или в крайнем случае лет за 500 до нас, если считать, что первое осеннее новолуние, благодаря несовпадению с точкой осеннего равноденствия, прошло дней за десять до него.

И вот, из всех рассчитанных мною затмений — единственным подходящим к данному нам точному китайскому описанию, является только затмение 10 ноября 1444 года нашей эры, у самой Сигмы Скорпиона (σ), которое было действительно третьим осенним затмением и притом предполуденным для всего Китая, как и написано.

Другого решения нет даже и за 26 тысяч лет до нашего времени, если не считать затмения в 1641 году, бывшего при самом патере Гобиле около Пи (π) Скорпиона.

Но как же, — скажете вы мне, — даже Био, и сам Оппольцер, не досмотрели такого простого обстоятельства, как невозможность солнечного затмения между Сигмой и Пи Скорпиона в третьем осеннем месяце, иначе как в наше время или в последние 500 лет до нас? Ведь тут дело доходит прямо до смешного! Выходит, что китайцы за 2000 лет до начала нашей эры считали начало осени не с климатического сентября, как полагается по григорианскому счету, а с климатического григорианского января, с наступления самых холодных дней зимы! Ведь летнее солнцестояние было в минус 2159 году не в Близнецах, как теперь, а во Льве, уже близ Девы. 21 число второго летнего месяца — климатического июля — было в Деве перед Весами, а 21 число третьего летнего месяца — климатического августа — было в Весах перед тем самым местом Скорпиона, где произошло описанное солнечное затмение. Значит, оно тогда действительно было бы летом, а не в последний месяц осени, перед зимой!

Пути всех солнечных затмений, проходивших в полном или кольцеобразном виде через Китай, Тибет, Монголию (территория обведена пунктиром), и близ них от -1200 года до начала нашей эры (-2000) и до 1700 года после нее и видимых на небе в промежутке между звездами π и σ Скорпиона или поблизости от них.

Неужели, — спрашиваете вы, — китайцы и теперь считают лето за осень, а зиму за весну?

Конечно, нет, — отвечу я. За четыре тысячи лет, протекших после первого их затмения, было достаточно времени, чтобы одуматься, наконец!

Читатель, без сомнения, понимает, что я говорю это не для смеху, а для того, чтобы нагляднее показать, как трудно иногда учесть сразу все привходящие обстоятельства в такого рода исследованиях. Ведь и я сам проделал целый ряд ненужных вычислений, прежде чем вдруг ударила мне, как камень с крыши, в голову мысль, что и без вычислений по одной прецессии ясно, что тут описано солнечное затмение, бывшее не за четыре тысячи лет до нас, а в крайнем случае, за каких-нибудь четыреста или пятьсот лет.

Посмотрим же и на неизбежные выводы, вытекающие из этого.

Затмение это отнесено по прежней хронологии к минус 2155 году, за 8 лет до смерти царя Чжун-Кана (Chung Kang) -2159, -2176 гг. А по моему вычислению оно было в плюс 1444 году, через 9 лет после воцарения царя Чжен-Дина (Cheng Ting). Оба названия созвучны в первой части, а приставки Кан и Дин означают «процветающий» и «непоколебимый». И тот, и другой царствовали 13-14 лет, т.е. одинаковое время. Чжун отнесен к династии Ся (-2205, -1766?), заключавшей в себе 17 представителей, а Чжен — к династии Мин (+1368, +1644 г.), заключавшей в себе тоже 17 представителей. Невольно является предположение, что и вся династия Ся есть лишь вариант династии Мин.

Но сразу же видно, что это — вольная вариация, и времена царствований, за исключением самого Чжуна-Чжена, при котором было затмение между Сигмой и Пи Скорпиона, мало сходятся. Но все же имена часто созвучны в обеих династиях и идут в том же порядке, а это по теории вероятностей не может быть случайно. Например, созвучные имена династии Мин, за исключением четырех отсутствующих в династии Ся, повторены в той же последовательности, но времена их царствования другие, за исключением двух случаев, а потому и продолжительности обоих династий, взятые целиком, вышли разные.

Но согласованность затмения в Скорпионе с именами царей, бывших в это время в обоих случаях, исключает возможность случайного совпадения и подтверждает уже высказанную мною гипотезу об участии католических миссионеров в создании древней и средневековой истории Китая. Подделка этого затмения под минус 1155 год могла быть сделана только автором, жившим не ранее XVI века и пользовавшимся таблицами Ля-Гира. А она настолько соответствует ошибочно установленному времени династии Ся, что и сама династия должна быть выработана и хронологирована тоже по таблицам Ля-Гира из династии Мин.

Весь замысел представляется в таком виде. Из миссионерских переводов различных европейских хроник на китайский язык, накопилась там целая литература, в которой благодаря неизбежному по китайской азбуке окитаянию всех названий местностей, лиц и городов, не осталось никаких признаков иностранности, и они были приняты за прошлые названия китайских местностей и лиц.

Католические миссионеры, начавшие проникать в Китай еще с 1522 года, и прогнанные из Пекина только в 1822 году, хотели довести по этим материалам его историю до самого крайнего предела древности, какое только было возможно при их библейской хронологии, т. е. до так называемого «всемирного потопа», когда остался только Ной с сыновьями или, во всяком случае, до «рассеяния народов» из Месопотамии, после того, как там «стали строить Вавилонскую башню до небес», за что бог «смешал, бывший до тех пор единый, человеческий язык» и люди, переставши понимать друг друга в отчаянии разбежались в разные земли, в том числе и в Китай. По хронологии Скалигера, умершего в 1558 году, наш праотец Авраам, оставшийся с прежним допотопным языком, ушел последним от стен злополучной Вавилонской башни в Палестину на семьдесят пятом году от рождения в 2039 году «до рождества Христова»[365]. А получившие в наказание себе от бога китайский язык, убежали из Месопотамии в Китай еще за 166 лет до Авраама и основали там свою первую династию «Ся» через 143 года после потопа в 2205 году «до Рождества Христова».

Через пятьдесят лет после этого и произошло, по вычислениям возвратившегося из Пекина католического миссионера — патера де Майлья, — не существовавшее в Пекине, а видимое только в Париже, «солнечное затмение 2155 года до Рождества Христова». Само собой понятно, что удалять китайскую историю вглубь веков далее «рассеяния богом народов» и даже ранее возникновения из-за постройки слишком высокой башни в Месопотамии самого китайского языка, было уже физически невозможно. А потому и самый факт доведения китайской истории до самого крайнего христианского предела показывает, что хронология ее создана не без помощи европейских христианских миссионеров. И даже самый факт рисуночной китайской азбуки с особым значком почти для каждого слова, является психологически непонятным без создания ее европейскими учеными пришельцами, имевшими уже в своем языке звуковую азбуку с участием многих идеографических значков, вроде тех, какие остались и до сих пор в нашей арифметике, алгебре, астрономии и лишь преобразовались на лучший лад после перехода алхимии в химию.

Подумайте только сами! Ведь не имея идеографической китайской азбуки уже полностью для всех общеупотребительных китайских слов, нельзя было делать ею совершенно никаких исторических и литературных записей. А составить для всех их особые значки и запомнить их, не имея предварительной опоры в звуковой азбуке для утверждения приданного им первоначального смысла, не под силу никакому человеческому уму.

Даже научиться читать посредством современной китайской азбуки с помощью специального учителя и с употреблением словаря с переводом их на звуковую речь, требует не одного года упорного труда, а об изобретении ее единолично или компанией друзей, и для ее передачи ученикам от поколения к поколению в неизменном виде на протяжении тысячелетий без опоры в звуковой азбуке, и не перепутав постепенно смысла большинства значков, — не может быть и речи. Китайская азбука могла быть изобретена только людьми уже хорошо владевшими латинскою, греческою, еврейскою или арабскою звуковою азбукой.

Только от нее можно было постепенно перейти к идеографической, вводя все более и более значков, и это было даже неизбежно, по мере того, как оказывалось, что западноевропейские буквы, не имеющие никаких обозначений ни для мягкого произношения (достигаемого по-русски отчасти прибавкой символа Ь и отчасти употреблением мягких гласных Е, Я, Ю), ни для твердых Л и Ы, ни для гулких Ч и Ц, (обозначаемых неправильно через ЧЖ и ЦЗ), ни для гортанных восточных звуков. При невозможности изображать их, в односложных китайских словах, сочетаниями Sch, Tsch и т.д., так как каждая буква имеет по-китайски тут самостоятельное чтение, необходимо было выбрать один из двух способов: или утроить звуковой состав латинской (или греческой, или арабской) азбуки, или перейти постепенно к идеографическим значкам.

Возьмите, например, русские слова: «мать, мять, мат и мят» — их всех пришлось бы писать через mat (так как транскрипция miati еще хуже); возьмите слова: «был, бил и быль» — их все пришлось бы писать через bil; возьмите: «пыл, пил, пыль и пиль» — их все пришлось бы писать через pil. Понятно, что при такой азбуке чуть не из каждой русской фразы выходили бы смехотворные двусмысленности или же непроизносимые сочетания звуков: пришлось бы вместо «чай» писать «тскхай» (по-немецки tschai), вместо «чучело» — «тскхутскхелэ» (tschutschelo) и т.д., и т.д. И несомненно, если бы письменность ввел в Китае китаец, предварительно научившийся в Европе говорить и писать на одном из ее литературных языков, то он тотчас же увидал бы, что для применения к его национальной речи европейской азбуки, ему надо ввести в нее целый ряд недостающих в ней звуков, как это и сделали (хоть и не особенно удачно) славяне, дополнив для себя греческую азбуку.

Но в Китае, очевидно, дело было наоборот. Его письменность взялись составить приехавшие туда ученые-иностранцы. Увидев, что все их попытки изобразить китайскую фонетику (содержащую не менее 60 самостоятельных звуков) своими 25 значками, приводят постоянно к словам иного значения, чем нужно, и не умея даже выговорить чуждые их уху китайские дополнительные звуки, они и стали переходить сплошь к идеографическим рисункам, оставив свою азбуку лишь в составленном ими словаре этих рисунков, как мнемоническое средство, годное только для приблизительного изображения более сложного звукового состава китайских слов.

Только таким способом и можно объяснить современный способ китайского письма, и это показывает недавность всей китайской литературы, в противность установившемуся мнению о ее глубокой древности.

Эта же недавность доказывается и смутностью китайских описаний солнечных и лунных затмений до эпохи появления в Китае католических миссионеров, устроивших в нем свои школы и обсерватории.

Вот, например, выписка всех солнечных явлений из китайской книги «Цы-Юань», т. е. «Толковая энциклопедия» в шанхайском издании 1910 года, сделанная по моей просьбе нашей китаисткой А. А. Железновой. Там говорится, что (переведя на наше счисление) ранее -43 года до начала нашей эры, солнечные затмения были известны в Китае под названием «борьба с Черным на солнце», но не приводится ни одного описания этой борьбы, а только говорится о затмениях после начала нашей эры. Вот, например, (переведя годы на наш счет):

«В 188 году, в 1 месяц, на солнце желто-красного цвета видны были пятна в образе летящих сорок, и это продолжалось несколько месяцев... В 299 году, в 1 месяц, были темные пятна на солнце в виде летящих ласточек и продолжалось несколько дней... В 352 году на солнце было пятно в виде трехногого ворона и длилось 5 дней... В 567 году, в 3 месяце, солнце было без света и на нем треногий ворон — 5 дней... В 579 году, во 2 месяце, были пятна на солнце с куриное яйцо...» При династии Сун (974-1276) было сделано 21 наблюдение черных пятен величиной со сливу, куриное и гусиное яйцо, их наблюдали на восходе и закате солнца на воде в тазу.

Скажите сами, что можно сделать из подобных сообщений? А первое вразумительное описание в этой книге мы находим лишь в XVII веке. Вот оно:

«В 1618 году, в 5 месяце, на солнце появился черный блин, который понемногу принимал фиолетовый цвет и потом снова сменился черным пятном».

Но и к этому правдоподобному описанию прибавлена явная нелепость, будто «так повторялось 3 раза в течение 3 часов (в полудни)» и будто «явление это продолжалось 2 дня» (!). «Пекин был в тревоге», — заканчивает автор, хотя этому городу и не было никакой нужды тревожиться: в 1618 году действительно были два солнечных затмения, но первое из них — 26 Григорианского января 1618 года — прошло в кольцеобразном виде по Южной Африке, а второе — 21 августа 1618 года — прошло в полном виде по Северной Америке, и ни одно из них не было видимо в Китае. Ближайшее из виденных там было 29 марта (по Григорианскому счету) 1615 года и прошло в послеполуденное время в кольцеобразном виде между Пекином и Нанкином.

Значит, и это по внешности правдоподобное описание перепутано, несмотря на свое позднее время. Других затмений или вычисленных астрономических явлений в «Толковой энциклопедии (Цы-Юань)» — нет. Да и в других китайских первоисточниках, ранее XVII века они не оправдываются точным вычислением, о чем я поговорю потом.

Мне скажут, может быть, что сам же я в VI томе «Христа» привел целый список кометных записей, собранных в рукописях Ше-Ке и Ма-Туань-Лин, вывезенных из Китая миссионерами Маилья и Гобилем (Mailla et Gaubil), где я показывал только на недостоверность этих записей до 415 года нашей эры, а позднейшие считал заслуживающими внимания. Но я этого не отрицаю и теперь, а только спрашиваю: не сочинили ли их сами эти миссионеры по европейским первоисточникам?

Ведь в то самое время была в Западной Европе большая мода накометографии. Появился ряд кометных псевдолетописей, которые авторами доводились до их собственного времени. Роккенбах закончил также свою «Летопись» летней кометой 1596 года, Фабрициус — осенней кометой 1604 года. Риччиоли — осенней кометой 1607 года (будущая комета Галлея), Экстормиус — зимней кометой 1618 года и т. д. И в завершение этого кометоискательства по всем векам и народам была напечатана в 1665 году огромная книга Любенецкого «История всех комет, начиная от потопа и кончая нашим временем (1665 годом)»[366].

И что же мы видим: одновременно с этим кометным увлечением в Западной Европе появляется такое же увлечение ими в Китае, где тоже появляются два сборника — «Ше-Ке» и «Ма-Туань-Лин» — из прошлых кометных появлений, «начиная от потопа» и кончая так называемым «нашим временем». А какое же это время?

И вот курьез: последняя реальная комета, которою оканчиваются оба китайских сборника, это — комета 1617 года, которою заканчивается и европейский сборник комет Экстормиуса[367].

Может ли быть это случайным совпадением? — Только для человека, не имеющего ни малейшего представления о математической теории вероятностей!

Итак, влияние кометографии Экстормиуса тут несомненно. Кроме того, и в «Ше-Ке» и в «Ма-Туан-Лине» девять десятых сообщений даются буквально в тех же самых словах, т. е. списаны с малыми дополнениями и исключениями из какого-то предшествующего им, менее подробного сборника кометных записей. В Китае такого нет, а в Европе целый ворох.

Здесь остается странным лишь то, что у Майлья и Гобиля, вывезших из Китая эти рукописи, пути комет среди созвездий указываются более подробно, чем в европейских летописях, но действительно ли фактичны эти китайские подробности, ненаходимые у европейцев? Приходится отметить, что во многих случаях они явно фантастичны.

Возьмем, для примера, самое позднее их сообщение (в XVII веке), когда Галилей в 1609 году уже устроил телескоп, и в Западной Европе были уже при многих королевских дворах специальные обсерватории и штатные астрономы-наблюдатели, так что не могла остаться не замеченной и не зарегистрированной ни одна комета. От 1618 по 1652 год европейцы не видели ни одной кометы, а в вывезенных из Китая миссионерами Майлья и Гобилем двух летописях описаны в этот пусто-кометный промежуток времени целых три (в 1621, 1632 и 1640 гг.), причем для воображаемой кометы 1639 года даны даже и подробности, которые в переводе на нашу терминологию таковы:

«1631 года была видна комета в области α-β-γ-δ и других звезд Ориона».

И это описание теми самыми фразами находится как и в «Ше-Ке», так и в «Ма-Туан-Линь». А в Европе, даже и в телескоп Галилея, который к тому времени действовал уже 30 лет, ничего подобного не могли заметить.

Отсюда мы видим, что даже и указание на созвездия, в которых «видели» в Китае комету, не гарантирует нас от мистификации. А одинаковые года многих комет[368], упомянутых в западноевропейских кометографиях и в разбираемых нами сборниках «Ше-Ке» и «Ма-Туан-Линь», доказывают не то, что, будто бы, европейские летописи подтверждаются китайскими и наоборот, а то, что европейские записи легли в основу китайских, и что ход комет по созвездиям, где он не переведен с европейского первоисточника, придуман самими миссионерами «от духа святого», т.е. созвездия даны кометам по астрологическим соображениям, в связи с событиями данного года: перед войной комета должна была пройти обязательно по Стрельцу, перед наводнением — по Водолею, повальной болезнью — по Скорпиону и т.д.

Конечно, это лишь мои предположения, но без предположений нельзя обойтись в научно-исследовательской работе, зиждущейся первоначально исключительно на них, причем дальнейшее исследование подвергает или отвергает первичные догадки, ведя к новым и новым предположениям, пока они не приводят к доказуемой для каждого истине. Для меня же здесь важно показать только одно: если записи летописей «Ше-Ке» и «Ма-Туан-Линь», вывезенных патерами Майлья и Гобилем около 1640 года из Китая, во многих случаях подтверждаются и европейскими записями, то это еще не доказывает, что они независимо велись и в Западной Европе, и в Китае от минус 466 года (когда первый раз совпали европейские кометные записи с китайскими) и до плюс 1618 года (когда они совпали последний раз). Факт этот может быть скорее всего объяснен кооптацией всевозможных европейских записей, привозимых миссионерами на Восток, в китайскую историю. И я уже доказал, что и европейские записи достойны в общем доверия с 307 года нашей эры, далее чего начинается их «великий перерыв» от 307 до 220 года[369], за которым идут уже чисто фантастические сообщения.

Значит, и кометными «китайскими» записями можно пользоваться в исторических исследованиях лишь в тех случаях, когда они согласны с европейскими, начиная с 307 года нашей эры, как я и делал в моих предшествовавших исследованиях, допуская, что Майлья и Гобиль, при их сопоставлении по-китайски, могли пользоваться не одним Экстормиусом, но и не дошедшими до нас другими латинскими или мавританскими первоисточниками.

С этими предупреждениями я и перейду к изложению своей теории кооптации «татарского ига в России», т. е. событий четвертого крестового похода в Китайскую историю.

Я подниму даже вопрос: действительно ли китайская династия Юань, начавшаяся там будто бы с 1206 года, т. е. через 110 лет после проникновения крестоносцев на Евфрат и основания за ним графом Балдуином Эдесского княжества в 1096 году, была «монгольская», а не результатом углубления крестоносцев в следующее столетие, еще далее на восток, вплоть до Лхассы, Пекина и Шанхая. Не забудем уже установившийся в истории Китая факт, что вместе с династией Юань поселились в Китае католические духовные ордена, начавшие водворять там католицизм и европейские науки: астрологию, алхимию, медицину, историю европейских государств и «библейскую псевдо-историю от сотворения мира около 5508 года и до „рождения Христа“». Припомним также, что в 1583 году приехал даже к немалочисленным китайцам-христианам в качестве папского легата и наместника ученый иезуит Матиас Ричи, причем «китайцы-католики» свободно богослужили во всем Китае и основывали свои китайско-христианские школы.

Припомним, что даже и при низвержении (по-видимому, католической) династии Юаней конфуцианцами Цинами (династия Цин) в 1644 году, китайцы-католики и их религия пользовалась покровительством новых властелинов вплоть до 1722 года, когда при третьем маньчжурском императоре Ши-Цзуне (1723-1734), по прозвищу Юн-Чжен — впервые началось враждебное отношение конфуцианцев-властелинов к католическим духовным орденам и к принявшим их религию китайцам.

Однако и тут продолжалась терпимость до того времени, когда в 1815 году приехавшие в Китай протестанты уговорили Пекинский Конфуцианский двор изгнать из своей страны католических миссионеров. Но в результате этого изгнания, однако, произошло не обращение китайских католиков в протестантство, а переход простого народа к буддизму. А как пережиток распространенного прежде католицизма в Китае, еще и в 1900 году насчитывалось около миллиона ста тысяч китайцев-католиков.

Читатель видит, что идея о господстве католицизма в Китае при династии Юань и о ее крестоносном происхождении, не так уж невероятна, как нам кажется с первого взгляда. Да и самый китайско-монгольский буддизм, с его монашеским духовенством очень похож на местное перерождение католицизма, изолированного от Рима, далеко вперед шагнувшего с того времени.

Первые известия о пользовании компасом в Европе относятся ко времени крестовых походов и находятся в некоторых сомнительных литературных памятниках XII века, по которым можно судить, что первоначальным компасом служили швейные иголки, которые тогда делались, по-видимому, железными, а не стальными; их касались магнитным камнем и они намагничивались; иголку клали на соломинку или на пробочке на воду в круглой чашке, и иголка своею длиною становилась в плоскости меридиана. Но железо быстро теряло магнетизм и иголку постоянно приходилось вновь намагничивать.

«К 12 или началу 13 века, — говорит академик А. Н. Крылов[370], — относится описание компаса, в котором намагниченная иголка была пропущена через ось, оканчивавшуюся остриями вверху и внизу, которыми она и поддерживалась свободно в подпятничках, сделанных в дне и в прозрачной крышке котелка; через эту же ось перпендикулярно к магнитной пропускалась вторая медная стрелка — указатель востока и запада.

Однако этот компас с железною стрелкою требовал постоянного подмагничивания и, судя по довольно неясному описанию, оно производилось без вынимания стрелки из котелка, а просто поднесением магнитного камня. Устройство компаса с картушкою, стальною стрелкою, со стойкою, которою картушка накладывается на шпильку, укрепленную в центре котелка, приписывается по большей части итальянцу Флавию Джоя из Амильфи в конце 13-го века».

Склонение стрелки компаса было открыто Колумбом во время его первого плавания через Атлантический океан, причем он обратил внимание и на изменяемость склонения с местом.

Так был открыт компас в Европе. Но вот что говорили нам востоковеды XIX века.

«Поггендорф, излагая в своей „Истории физики“ историю изобретения компаса, — продолжает А. Н. Крылов, — приводит содержание письма знаменитого китаеведа Клапрота к Александру Гумбольду, опубликованного последним в 1834 году.

Клапрот, по данным китайских летописей, приводит доказательство, что в Китае еще за 120 лет до Р. Х. уже была известна полярность „магнитов и свойство намагниченных иголок указывать юг. Китайцам было известно и склонение стрелки и применение ее для мореплавания, причем их картушка делилась на 24 румба“».

«Кроме компаса для целей мореплавания в китайских летописях повествуется и о магнитных путеуказательных повозках, в которых маленькая поворотная фигурка воина или жреца указывала рукою направление юга. Изобретение этого приписывается императору Чжеу Кунгу, жившему даже за 1100 лет до Р. Х., ему же приписывают и самое изобретение компаса. Но Клапрот, выражая сомнение, что оба изобретения принадлежат одному лицу, приводит ссылки на еще более древние летописи, по которым путеводная повозка была изобретена императором Хуангти и дала ему возможность победить своего соперника Чжису, преследуя последнего и в тумане, и в облаках пыли. Это относится уже к 2364 году до Р. Х., за 3800 лет до европейцев».

По Клапроту известия о путеводных повозках приводятся во множестве китайских летописей и не относятся к числу тех сообщений о китайском приоритете в великих изобретениях, как, например, было с логарифмами, когда по сличении оказалось, что в китайской таблице повторяются те же самые опечатки, как в таблицах Влака, изданных в Голландии в 1628 году.

Однако, несмотря на все наше уважение к Клапроту, мы с точки зрения простого здравого смысла можем утверждать, что это такой же подлог первых путешественников в Китай — иезуитов, — как и китайские таблицы логарифмов.

Даже и в Европе только в XVI веке компас стал обычным в мореплавании прибором и нашел также применение и в горном деле, хотя самые явления магнетизма еще не подвергались систематическому исследованию. Только в письме от 3-го марта 1544 года Георг Гартман, пастор собора св. Себальда в Нюренберге, сообщает герцогу Альбрехту Прусскому о своих работах по исследованию свойств магнита, причем указывает, что магнит не только стремится стать своей длиной так, чтобы один конец был направлен к северу, а другой к югу, но что северный конец стремится уклониться вниз и что, таким образом, кроме «склонения» магнитной стрелки есть еще и «наклонение».

Отсюда ясно, что и император Чжеу Кунг и император Хуанг-Ти жили не ранее XVI века, когда компас был завезен в Китай европейскими мореплавателями.

Глава II. Кооптация IV крестового похода в историю Китая

По поводу «Истории первых четырех ханов из дома Чингисова» монаха Иакинфа Бичурина

Спрос на «Великую Татарию в Азии» не кончился книгой Багадур-хана, а продолжился и после ее «подлинного открытия в Лейдене», и вот по тому же самому экономическому постулату «Спрос родит предложение», через 69 лет после отпечатания перевода этой книги Тредьяковским, появляется на русском языке книга: «История первых четырех ханов из дома Чингисова. Переведено с китайского монахом Иакинфом. Санкт-Петербург. Печатано в типографии Карла Карола 1829». На обороте титульного листа там, кроме того, мы видим: «Печатать позволяется с тем, чтобы по отпечатании представлены были в ценсурный комитет три экземпляра. Санкт-Петербург, 12 октября 1828 года. Ценсор Статский советник Анастасевич».

Здесь «татарские ханы» являются уже признанными китайскими императорами.

Помеченный тут «монах Иакинф» — синолог Бичурин (1777-1853), глава тогдашней русской миссии в Китае. Он от 1807 до 1821 год жил в той стране и в только что названной книге дает глава за главой сначала буквальный перевод двух хроник на китайском языке, неизвестно каким образом оказавшихся в его распоряжении[371], и к ним время от времени делает свои «объяснения» философского или нравоучительного характера.

Так, например, описывая поражение в 1232 году какой-то «Ню-Чженьской державы» Угадаем (он же Октай и Угодей, умерший по «исторической традиции» 1241 году), Бичурин прерывает свой летописный перевод такими вставными примечаниями и «объяснениями» от себя:

1) «Примечание: сия кампания у Абулгази описана Ч. IV в главе V на стр. 450, 451 и 452, где шедший тогда снег приписан действию одного Туркестанского волшебника».

2) «Объяснение. — Написав: „довели армию для вспоможения столице“, летописец сим приписывает попечение людей о службе государю. Написав: „сразились у горы Сань-фын и были наголову разбиты“, летописец говорит о сражении с неприятелем и что, хотя они разбиты, но не теряют славы. Чень-хо-шань прежде одержал победы в Да-чань-юань, Дао-хой-гу, но, претерпев поражение при Сань-фын, сам явился в лагерь, изъяснялся мужественно, свободно, и нимало не унизился. Сим истинно доказал он свое усердие к государю. Ответ его Монголам и доныне производит сильное впечатление на читателей. И мог ли бы он достигнуть сего, если бы не был воспламенен высочайшей справедливостью? Ах! При сем действии погибли все твердые полководцы и храбрые войска царства Нючженского, и уже невозможно стало действовать. Не есть ли это воля Неба? Написав: „Умерли“, История приписала им сохранение долга».

И под годом 1227 Бичурин делает совершенно справедливый недоуменный вопрос:

«Замечание. От начала мира варвары никогда не были столь сильны, как ныне Монголы. Уничтожают царства, подобно как былинку исторгают! До толикой степени возвысилось могущество их! Для чего небо попустило таким образом?»

Да! — скажем и мы. — Это их поведение так невероятно, что если не считать за выдумку, то «кроме» специального попущения божия ничем объяснить нельзя!

В таком роде и другие примечания и объяснения «монаха Иакинфа» к переводимым им китайским сказаниям, в которых некоторые совпадения с «Багадур-ханом Абуль-Гази», до того поражают, что является даже вопрос, не сфабрикованы ли эти китайские хроники по его Histoire genealogique des Tatars 1726 года?

Вот как сам автор характеризует свою книгу. «История сия не есть перевод какой-либо особливой книги, но извлечение из двух Китайских сочинений, именно: из собственной „Истории Чингисова дома, царствовавшего в Китае под названием Юань“, и из „Китайской Всеобщей Истории“, называемой Тхун-цзян-ган-му. Первая из них служит основанием издаваемой мною книги, а из второй заимствованы некоторые подробности, относящиеся к пояснению того, что сказано уже в первой.

„История династии Юань“, будучи по качеству своему не что иное, как Биография Государей, содержит нагие происшествия, без соприкосновенных к оным обстоятельств, а книга Ган-му, напротив, поясняет свои тексты кратким описанием, входя несколько в подробности событий. Сие самое побудило меня, для пояснения первой, сделать соответственное каждому году извлечение из последней.

Китайцы ввели в свою Историю особливые выражения, от которых самый слог их из исторического переходит некоторым образом в дипломатический. Например, „История династии Юань“, писанная от имени сего дома, называет Ханов Императорами, смерть их — (как у христиан) — преставлением. Но Ган-му, писанная от лица китайской нации, ни об одном иностранном государе не говорит помянутых слов. Сие обстоятельство есть главная причина той неровности, которая видна в Китайском историческом слоге при точном переложении на другие языки.

Китайское письмо состоит не из букв, выражающих тоны голоса, но из символических знаков, дающих самые понятия о называемых вещах: по сей причине письменный язык их сам по себе недостаточен к удержанию правильного выговора в тоническом переложении собственных иностранных имен. Кроме того, национальная гордость и презрение Китайцев к иностранцам внушили им тонический выговор иностранных собственных имен, входящих в Историю, изображать более знаками, имеющими смысл какой-либо язвительной насмешки. От сего многия таковые слова переложены далеко от подлинного выговора, не смотря на то, что в гиероглифических китайских значках находятся выговоры созвучные, и даже одинаковые со звуками иностранных собственных имен.

Царствующий ныне в Китае дом Цин нашел сей способ столько же недостойным великой нации, сколько вредным для Истории: почему был издан Исторический Словарь, под названием „Гинь-ляо-юань сань-шы юй-це“, т. е. „Изъяснение слов в трех Историях династий: Гинь, Ляо и Юань“. В сем словаре все иностранные собственные имена исправлены и снова переложены на китайский язык гиероглифами, ближайшими к подлинному их выговору».

Таким образом, уже здесь является повод к заблуждению. А далее Бичурин справедливо продолжает:

«Все почти Истории подвержены тому недостатку, что историки, приспособляясь к свойству своего языка, переиначивали выговор собственных названий местам или употребляли названия, принятые в их отечестве, но отличные от подлинных и не делали на сие замечаний[372]. Сверх сего, самое положение древних мест не ясно было означено многими историками, или дано с изменением, и древние их названия изменились...

Географические названия заимствованы мною здесь из Землеописания Китайской империи, называемого Да-цин-и-тхунь-чжи. Но некоторых мест я не мог отыскать в помянутом Землеописании.

Так и в повествованиях о Чингис-Хане и его преемниках нередко встречается сбивчивость в происшествиях и несходство в обстоятельствах, чему причиною то, что современные нам историки не дают понятия о тогдашнем географическом положении и политическом состоянии юго-восточных государств Азии...

Абу-гази-Ханова История народов Турецкого племени, неправильно названная Родословного Историей о Татарах, по большей части содержит историю разных отраслей дома Чингисова. Описанные там события хотя имеют историческое основание, но вообще изложены не со всею полнотою и ясностию. Самый перевод, судя по способам, употребленным к составлению оного, не мог быть точен. Французский переводчик наиболее потемнил и запутал его нелепыми своими примечаниями...»

Потом автор приводит следующее сообщение из Китайской хроники «История Чингисова дома» (отождествляемою с китайской династией Юань).

«Арун-гова (т. е. Чистая Красавица по-монгольски)[373] будучи вдовою, однажды ночью видела во сне, будто через верхнее отверстие дома вошло к ней белое сияние и превратилось в златообразного, необыкновенного человека, который лег к ней на постель. Чистая Красавица от ужаса пробудилась, и после сего зачала и родила Бодон-чара (ни по-монгольски, ни по-китайски такого имени нет, созвучно только с Баддуином — царем предводителем крестоносцев)[374]. Он имел необыкновенный вид: был важен, скромен и говорил мало. Домашние называли его дурачком, но Чистая Красавица в беседах с людьми говаривала, что этот сын не дурачок, а будет основателем знаменитого рода. По смерти ее, старшие братья разделили между собою наследственное имение из которого Бодонь-царю ничего не досталось.

Бедность и низкость, — сказал он самому себе, — богатство и знатность зависят от судьбы, много ли поможет имущество?

Оседлав белую лошадь, уехал он в урочище Тигровую Гору[375] и там остался жить. Он терпел крайнюю нужду в пропитании. К счастью его, однажды сокол схватил, перед его глазами, зверька, и начал терзать. Бодонь-царь, поймав сокола силками, приучил его бить зайцев и птиц и стал пропитываться дичиною. Одна дичина только что исходила, как сокол налавливал другую, как-будто самое небо пеклось об нем (подражание Илье пророку).

По прошествии нескольких месяцев, прикочевали к нему несколько десятков кибиток из степи Небесный Дождь[376]. Бодонь-царь поставил шалаш и остался жить с ними. Они стали помогать друг другу, и Бодонь-царь уже не терпел ни-малой нужды в содержании себя. Однажды средний брат, вспомнив об нем, сказал:

— Бодонь-царь отъехал один и без имущества; думаю, что он терпит и холод и голод.

Он тотчас поехал разведать о нем, и нашедши его, взял с собою. На возвратном пути Бодонь-царь сказал брату, что жители Небесного Дождя ни к какому роду не принадлежат, и если поскорее придти сюда с войском, то можно покорить их. Брат поверил ему и, по возвращении в дом, набрав дюжих солдат, препоручил их Бодонь-царю, который действительно покорил их (жителей страны „Небесный дождь“). По смерти Бодонь-царя, наследовал сын его Багаритай-хабицци (такого имени нет у монголов и китайцев), который родил Махадо-даня[377] (нет у монголов и у китайцев). Маха — Боданева жена, Моналунь (тоже нет такой), родила ему семь сыновей и овдовела.

Моналунь имела характер твердый и вспыльчивый. Однажды ребятишки из поколения Ялайр (такого имени тоже нет) выкапывали коренья для пищи. Моналунь, едучи в колеснице, увидела их, и рассердившись закричала:

— Сии земли суть пастбища моих сыновей! Как смеете портить вы их?

Она поскакала в колеснице на мальчишек и некоторых изувечила, а других передавила до смерти. Ялайрцы же с досады угнали весь ее табун. Сыновья ее, услышав об этом, не успели надеть лат (уж и латы были у них, как у рыцарей!) и поскакали в погоню. Моналунь, чувствуя беспокойство, сказала:

— Дети мои без лат поехали; едва ли одолеют неприятелей.

Она велела снохам взять латы и ехать к ним, но они не могли догнать их. Сыновья ее в самом деле (как рыцари без лат!) были побеждены и все убиты. Ялайрцы, пользуясь победой, убили Моналунь и истребили весь ее дом. Спасся только один старший внук (по прозвищу „Кривобокий“) Хайду[378], с которым кормилица его спряталась в куче дров. „Также и Медведь[379] (Нацинь), седьмой сын Моналунь, задолго до того времени был принят в зятья одним жителем из Тощего урочища[380], и по этой причине уцелел.

Услышав о несчастии, постигшем его дом, он пошел наведываться, и нашел только несколько десятков больных старух, между которыми находился „Кривобокий“ еще в живых. Он не знал, что делать. К счастию его, при угоне табуна, рыжая лошадь его брата, вырвавшись и с крюком на шее, прибежала домой.

Медведь, сев на нее, притворился пастухом, выехал на Ялайрскую дорогу, где встретились с ним отец с сыном (Ялайрские князьки), которые, держа соколов на руке, не в дальнем друг от друга расстоянии ехали верхом на охоту. Медведь узнал соколов и сказал:

— Эти соколы взяты у моих братьев.

Он тотчас подъехал к младшему и обманно спросил у него:

— Один гнедой жеребец увел табун на восток; не видал ли ты его?

— Нет, — отвечал младший. А в тех местах, которыми ты ехал, нет ли диких уток и гусей?

— Много, — сказал Медведь.

— Не можешь ли проводить меня туда? — спросил охотник.

— Можно, — отвечал Нацинь и поехал вместе с ним.

При обходе речной излучины, заприметивши, что задний охотник далеко отстал, он заколол ехавшего с ним, и, привязав к нему лошадь с соколом, поехал к заднему конному с прежним обманом.

А тот, напротив, спросил его:

— Передний охотник мой сын; почему он так долго не встает с земли?

Медведь отвечал, что у него кровь пошла из носу.

Конный начал сердиться, а Медведь, пользуясь этими минутами, заколол его и поехал далее. Подъехав к одной горе, он увидал здесь несколько сот лошадей и при них несколько ребятишек, которые играли, мешая камешки. Медведь долго всматривался в них и, наконец, заприметил, что их лошади принадлежали его братьям. Он употребил тот же обман и пред ребятишками.

Потом, поднявшись на гору, он посмотрел во все стороны, и так как не видно было ни единого человека в окрестности, то убил всех мальчиков, и, посадив соколов на руку, погнал лошадей домой. Здесь взял Кривобокого и больных старух, он возвратился в Тощее Урочище. Как только Кривобокий подрос, Медведь с жителями урочищ: Точее и Кумыс — объявил его князем. Кривобокий, вступив в правление, пошел с войском на племя Ялайр и покорил его. Мало-по-малу он усилился; поставил ставки свои в Тощем Урочище при Черной Речке[381], а для свободной переправы во всякое время, навел через нее мост.

После этого начали приходить к нему жители из разных племен, а по смерти его, вступил во владение сын его Бай-шен-хур[382], после него наследовал сын его Думбагай[383]. По смерти Думбагая вступил во владение сын его Габул-Хан[384]. По смерти Габул-Хана, преемствовал сын его Хвастун[385]. По смерти его вступил во владение сын его Исукей[386], который особенно усилился через покорение других племен. Исукай[387], после кончины своей, в 3-е лето правления Чжи-Юань в 1266 году (вероятно опечатка и надо 1206 год) наименован по-китайски Ле-цзу Шень-Юань-хуан-ди.

Он, воюя с племенем ТАТАР, полонил самого Владетеля их, по имени Тэмуцзинь (т. е. Стальной, окованный в сталь, как рыцари того времени). В сие же время ханына его Улын родила Чингис-Хана, который держал в руке кусок крови, ссевшейся наподобие красного камешка. Исукай изумился и по этой причине назвал сына именем своего пленника — Стальным (Тэмуцзином) в память своих военных подвигов.

Отселе далее везде, где только у нас встречается слово Чингис-Хан, на китайском языке употреблено в „Истории“ слово Ди, что значит Император, а в „Ган-му“ в текстах — слова: Мын-гу, т.е. Монгол; в объяснениях же моих — Монгольский Государь“.

Таково вступление к Китайской псевдо-летописи „История Чингисова дома, царствовавшего в Китае под названием Фань“, в том виде, как оно переведено главою русской миссии в Китае Иакинфом Бичуриным в его книге — „История первых четырех ханов из дома Чингисова“. Где находится теперь Китайский подлинник этой „Истории Чингисова Дома“, поправляющий во многом французскую книгу, уже цитированного нами его предшественника, богодарованного хана Абул-Гази, — я не мог узнать (его нет в Академии Наук). Но отнесемся пока к Бичурину с большим доверием, чем к Богадуру Абул-Гази.

Прежде всего, я отмечу последние строки. Оказывается, что отец Чингис-Хана не только не был татарином, но покорил татар. Он назвал своего сына Тамудзином в честь разбитого и плененного им татарина по прозванию Стальной[388]. Но ведь это же нелепо! Какой победитель назовет своего первенца именем своего разбитого врага!

Отметим затем и примечание Иакинфа, что „везде, где у него написано слово Чингис-Хан, оно принадлежит ему самому“, а не документам, которые он, якобы переводил буквально». Он сам говорит, что в «Истории дома Юань» изображен везде только чертежик, произносимый китайцами Ди, созвучно с итальянским Дио и с французским Dieu — божество, хотя и в смысле верховного земного императора. А во втором его первоисточнике «Китайской Всеобщей Истории»,— по его же собственным словам, — везде, где он говорит Чингис-Хан, стоят два чертежика, произносимые китайскими грамотеями как Мингу.

Конечно, Иакинф Бичурин ответил бы на эти замечания, что он так перевел, потому что ему и в голову не приходило, чтоб китайская династия, называемая Юань, не была тождественна с «Чингис-хановым домом»... Так, мол, делали все до него, все верили своему первоисточнику, как богу, не осмеливаясь проверять его ни по логическому смыслу, ни по его соответствию с географическими, этнографическими и экономическими обстоятельствами. Так почему же и ему, Бичурину, не идти по следам своих учителей?

Но современный свободомыслящий историк уже не имеет права так отвечать и поступать. Он кроме изучения по архивам или отдельным книгам «Истории» какого-либо народа и кроме ее разбора с реалистической точки зрения, старается узнать и историю этой истории, т. е. когда и как выработалось данное сказание. И вот из приведенного мною отрывка мы видим, что вся приведенная тут родословная Железного рыцаря Темудзина, называемого также Чингис-Ханом, чистейшая фантазия, начиная от девственного зачатия его предка в десятом колене Бодонь-царя Чистою Красавицей от чудесного златообразного ангела (уж не Гавриила ли?), сошедшего к ней ночью с неба в белом сиянии, и кончая его собственным рождением от жены богодарованного Абул-Газиева Иесуги-багадура. Но и дальнейшая история этого «Мудрого Прародителя Воинственного императора»[389] по имени Стальной, по прозванию Киот[390] является чисто фантастической, хотя в переводе Иакинфа Бичурина, которым я пользуюсь, она и имеет внешний вид вроде «Летописи Нестора», помеченной год за годом и ведет свой рассказ как раз от 1201 года, когда (в 1202 году) начался четвертый крестовый поход рыцарских и духовных орденов папы Иннокентия III на азиатский Восток и до 1260 года, т. е. до конца Латинской крестоносной империи на Востоке, когда в 1261 году греки отняли у крестоносцев Царь-град.

Уже одно это хронологическое совпадение наводит на критические размышления, да и содержание летописи, где оно не похоже на сказку, тоже навевает ряд скептических соображений.

Вот, например, под 1204 годом, когда крестоносцы взяли у греков Царь-град, мы читаем: «1204 год. — В лето Цзя-цзы, царь Ди (отождествляемый Бичуриным с Чингис-Ханом) назначил великое собрание при Тамага-голе, для совета о предприятии войны на Восьмерых (Найманей)[391]. Все вельможи представляли ему, что теперь, в начале весны, лошади тощи, и надобно дождаться глубокой осени. Но младший брат Царя Ди — Забронированный[392] сказал:

— Всякое дело лучше решать немедленно. Не для чего отговариваться худобой лошадей.

Благовестник также сказал:

— Восемь (народов) хотят отнять у нас лук и стрелы; это значит, что они уничтожат нас. Справедливость предписывает нам единодушно умереть. Они тщеславятся, полагаясь на обширность своих владений; но если напасть на них врасплох, то наверно можно ручаться за успех дела[393].

Царь Ди, довольный этим, сказал, что идучи на войну, с такими людьми, нельзя усомниться в успехе. И он пошел войною на Восемь (царств) и остановился с войском при Цинь-дахань-голе (у Заячьей горы). Сначала он отправил в поход Хубири (что значит: Все-бери) и Чжеба (исковерканное иностранное слово) с передовым корпусом. Властелин Восьми (народов) Диянь-Хан (Божий царь)[394] пришел от Ань-Тхая и расположился лагерем при подошве Хан-гая. К нему присоединились:

1) Тохто, глава народа Не-ли-ци; 2) Алинь, глава народа Степей; 3) Хутук-беци, глава народа князя Ва-И-ла (по-монгольски князя Ойрат)[395] и еще народы: 4) Дурбош, 5) Татар, 6) Хатагинь и 7) Салчжут (все иностранные слова: — отметим, что это и есть царство 8 народов, если прибавим сюда и собственный народ Диан-Хан). Таким образом Диан-Хан сделался довольно сильным. В это время одна хилая лошадь из Чингисханова войска от испуга забежала в лагерь восьми (народов). Божий царь (Диан-Хан), увидя ее, сказал своим чиновникам, что монгольские (?) лошади тощи и слабосильны. Надо бы заманить наприятелей подалее во внутренность страны, а после того, вступив в сражение, забрать их в плен. Но генерал „Твердая Палка“[396] сказал на это:

— При покойных государях в сражениях они мужественно шли вперед, не обращаясь взад, чтоб не показывать неприятелю ни хвоста лошадиного, ни спины солдатской. Предлагаемое тобою нам теперь отступление не означает ли внутреннего страха? А если страшишься, то для чего не велишь Ханыпе предводительствовать войском?

Диан-Хан (божий царь), огорченный этим, тотчас вскочил на лошадь и приказал начать сражение. А Чингис-Хан препоручил Хачжару (т. е. Узде) управлять центром армии. В сие время Чжамхак (иностранное слово), находившийся при Божьем царе, подъехал осмотреть его войско и видя его в совершенной исправности, сказал своим приближенным:

— Восьминародды, начиная войну, почитали Монгольское войско за стадо козлят и ягнят, они думали совершенно перетоптать их и не оставить ни кожи, ни ног. По моему замечанию оно теперь уже далеко от того состояния, в каком прежде было.

После этого он отделился со своим войском и ушел. В тот день царь Ди вступил в главное сражение с войском Восьми (народов); после полудня взял он в плен Диан-Хана и убил его. Войска прочих народов все вдруг рассеялись: одни ночью убежали в горы, где их погибло великое множество, падая с утесов; остальные же в следующий день все покорились. Вслед за этим и народы: Дурбош, Татар, Хотагинь и Сад-чжут, также покорились. Вскоре царь Ди пошел на покорение Морхис, глава коего Тохто[397] бежал к старшему брату „Божьего царя“ Боро-Хану, а подданный его Даир-но-сунь, представив царю Ди свою дочь сначала покорился, но опять отложился и ушел».

А для 1206 года, когда основана была Латинская империя Болдуина, мы читаем: «1206 году — Первое лето Бинь-инь. Царь Ди, собрав всех князей и чиновников при вершинах Онони[398] выставил девять белых флагов и вступил на императорский (ханский) престол. Князья и чины поднесли ему название Чингис-Хана.Этот год был шестое лето династии Гинь, правления Тхай-хо». А далее сам Бичурин делает примечание:

«Это было первое лето от Чингис-Ханова вступления на императорский престол. Китайцы ведут летоисчисление по правлениям государей: почему при вступлении каждого государя на престол дают название продолжению будущего его правления и снова начинают считать годы до первого лета царствования его. Последний год покойного государя причисляют к его же царствованию, а правление нового государя считают с начала следующего года. Первые четыре государя из дома Чингисова царствовали в Монголии и потому не имели китайских названий своим правлениям».

Итак, мы видим, что для 1204 года, когда крестоносцы царя-царей Иннокентия III одержали решительную победу над Византийцами, в состав которых действительно входило не менее восьми народов, здесь указана решительная победа царя (Ди) над царством восьми народов (Найманским царством).

Правда, место действия указано здесь в китайском тексте у Ань-Тхая, который отождествляют с Алтайскими горами, но я уже не раз указывал (в согласии и с мнением самого Бичурина) на то, что старые историки, не имевшие никакого понятия о географических картах, невообразимым образом путали местности.

Я уже имел случай говорить, что и сама Монголия не азиатское национальное имя, так как это слово не имеет там никакого значения, и что, по-видимому, это греческое слово Мегала, т. е. Великая страна, а слово монголы происходит от старогреческого мегалой, т. е. великие, точно также как и слово маг происходит от славянского корня могучий, да по-латыни Маг-нус имеет то же значение, как и старо-греческое Мегал-ос, т. е. великий. В китайской письменности мы имеем соответственно этому слову соединение двух чертежиков, произносимых китайцами на их языке, как мангу (или отбросив окончание -у, манг).

Считая, что китайцы поставили эти чертежики, звукоподражая какому-то иностранному слову, для точного воспроизведения которого у них нет фонетического значка, мы приходим к выводу, что имя «монгол» действительно заносного происхождения и что так пришлось бы китайцам изобразить на своем языке слово маг. Значит мангу и маги тоже самое слово в двух произношениях, а монголы лишь другое их название от греческого — мегалай, т. е. великие. Благодаря отсутствию у китайцев фонетической азбуки и вытекающей отсюда для них необходимости переделывать иностранные имена на созвучные с ними собственные национальные слова, почти неизбежна национализация позднейшими китайскими грамотеями всех записей и преданий об иностранных народах и землях, имена которых достались им от прежних поколений, т. е. в национальные деятели якобы древней китайской истории могли попасть и Юлий Цезарь, и Карл Великий, и папа Иннокентий III, и герой крестовых походов Балдуин, а Италия, Египет, Византия — легко могли перейти через две-три сотни лет на положение собственных провинций Китая. С этой точки зрения и надо еще пересмотреть китайские летописи, употребляя для сопоставления все предложенные мною в моей работе способы.

Оставляя пока все это для дальнейших своих исследований в историологической области, я здесь, в связи с ними, рассмотрю только, не являются ли китайские сказания о Чингис-Хане и его преемниках лишь китаизированием героев и вдохновителей крестовых походов, с которыми они имеют не только хронологическую изомерию, но и следы качественного исторического параллелизма, являясь как бы искаженным отражением на Востоке, через кривое зеркало того, что в то время происходило на Западе.

Ведь, действительно, если римский царь царей — папа по-русски назывался батя, то и батя-хан, т. е. Батый-хан (первично Батяй) мог быть его названием, и подвиги его полководцев могли быть приписаны ему лично, как, например, делается с юридическими постановлениями и законами. Если тот же папа по-русски назывался еще тятя, или по-детски тата, то благодаря заносу славянских слов в Азию (где они многочисленны, как я уже показывал ранее, и в санскрите, и в вендской письменности, то и исчезнувший давно народ та-тань в Моголии может представлять собою просто тятин народ, т.е. папских миссионеров во внутренней Азии во время тех же крестовых походов, хотя «отцами» — батями и тятями назывались и предшествовавшие им ромеиские проповедники арианства, так что даже и Татрские горы, между Венгрией и Галицией, могли первоначально называться у славян тятя-арийскими горами, т. е. горами отца Ария.

Нет ни малейшего сомнения, что и арийцы, переселившиеся из Ирана (т. е. арианской земли) в северную Индию и давшие там для религии полуславянский санскритский язык и божественную троицу — три-мурти, вместе с Кришной-Христом, был вовсе не кочевой народ, приехавший туда в кибитках с женами и детьми, а те же сначала арианские, а потом и христианские миссионеры с Балканского полуострова, лишь потом национализированные там преданием в смеси с местными богами, и перенесены молвою с греческого Парнаса на Гималайские горы.

Я не буду загромождать этой главы огромным количеством примеров присвоения себе прежними безлитературными народами иностранных богов и деятелей, так как и эти мысли я привел лишь для того, чтоб оправдать полную законность моего сомнения в азиатском происхождении «Чингис-Ханового мечтания», как в русских летописях называется его тень, которой будто бы приказывал поклоняться Батя-хан — Батый, преемник Чингис-хана.

Ведь и самое имя Чингис-хан, как я уже упоминал, созвучно лишь с англо-саксонским Кингис-хан (King's chan) или с немецким (Konigschan), причем и слово Хан тут просто сокращение арианского Коган — главный священник. Но возвратимся к нашему предмету.

Чтобы проверить хронологию, я отыскал через 21 год после завоевания царства 8 народов —под 1227 годом — в переведенной Бичуриным летописи такое место.

«... (некий плохо локализованный) двор прислал к Монголу (считаемому за прозвище Чингис-Хана) своего придворного и принца Отун[399] с предложением о мире. Монгол, обратись к своим чиновникам сказал:

— После того, как в прошлую зиму ПЯТЬ ПЛАНЕТ БЫЛИ В СОЕДИНЕНИИ, я дал клятву более не производить убийств и опустошений, но забывал издать милостивый манифест. Теперь надобно обнародовать об этом, чтобы и путешественники знали о моем намерении».

«В этом месяце Нючженский государь покорился. Мангу остановился в области при реке Си-цзян. Осенью, в седьмой месяц, в день Жинь-ву, он почувствовал себя нездоровым; в день Сычеу (в восьмой день после болезни) преставился при Салиголе в Харатуском путевом дворце... Он обладал глубоким умом и великим рассудком. На войне был чрезвычайно быстр: по сей причине мог уничтожить сорок владений; а после покорил и Си-ся. Число блистательных его подвигов весьма велико. Жаль, что современные историки не все собрали или много опустили из записок. Царевич Тулей принял регентство над царством».

Если год автора начинался, как у латинян того времени, с марта, то «прошлой зимой» было время от октября 1226 по март 1227 года нашего январского счета. Я вычислил указанное здесь соединение планет и получил такие интересные результаты.

1) Во весь 1226 год нашего счета Юпитер гонялся взад и вперед за Сатурном по созвездию Козерога и, обогнав его, перешел в 1227 год в Водолей, где и пробыл зиму 1227-1228 года, а Сатурн еще оставался в Козероге.

2) В ту же зиму в ноябре и декабре 1226 года Марс обогнал обе эти планеты в Козероге, когда они были еще видны над только что погасшей вечерней зарей.

3) Среднее декабрьское новолуние было около 21 декабря 1226 года при солнце в созвездии войны — Стрельце — около 287° современной нам эклиптикальной долготы, а догнала Луна Юпитера, Сатурна и Марса в виде узкого серпа в самую рождественскую ночь на 25 декабря, когда солнце было на 291° эклиптикальной долготы.

4) Венера на 25 декабря 1226 года шла в вечерней видимости прямым движением от верхнего соединения с солнцем около 23 элонгации, т.е. мимо 314° современной нам эклиптикальной долготы, в средине Козерога.

5) Меркурий 25 декабря 1226 года шел, как и все остальные планеты, прямым движением около 18 элонгации от верхнего соединения с Солнцем, мимо 307° эклиптикальной долготы по современным нам координатам.

Мы видим, что указанное здесь соединение всех планет в вечерней видимости в рождественские дни в Козероге после их ухода из созвездия воина Стрельца для того, чтобы вслед за этим соединиться с Солнцем, могло показаться (но только для католических астрологов!) символом победоносного окончания их крестоносных войн и общего примирения и просвещения народов.

И интересно, что в следующий за этим год, в котором по рассматриваемым нами первоисточникам «преставился» великий монгольский царь, умер преемник и продолжатель воинственной политики папы Иннокентия III папа Гонорий III (1216-1227 году) и параллельно монгольскому, так называемому «Угадаю» (созвучно с русским словом угодник и с греческим Агио-диос — святой-бог) воссел на папском престоле Григорий IX (1227-1241). А умер этот Григорий IX, так как и Угадай (он же Угедей и Октай) в 1241 году Выходит как будто Угадай был папа Григорий IX, а Чингис-Хан папа Гонорий III (оба умерли 1227 году), но только в Чингис-Хане с Гонорием III объединен и его предшественник папа Иннокентий III, со времени взятия Царьграда. При этом хронологическом сопоставлении невольно является такой вопрос:

Вышеприведенный гороскоп, относившийся на Западе Европы, конечно, к смерти папы Гонория III, не перенесен ли насильственно на время смерти Чингис-Хана, под именем которого воображение азиатов объединило Иннокентия III и Гонория III? И не отнесена ли к году 1227 смерть «Великого Завоевателя» не потому, что он действительно умер в этом году (а не в 1216-1217), а именно потому, что в это время все планеты сошлись между Стрельцом и Козерогом, а затем ушли в Водолей — крестителя планет, знаменуя этим наступление общего мира? Ведь весь слог книги Гань-му настолько художественный, и в ней столько фантазии, что она очень похожа на европейские произведения XVIII века.

В общем Чингис-Хан, как видит сам читатель, не является в своих первоисточниках реальною личностью, а походы какие ему приписываются, он мог бы сделать, судя по их расстояниям, как я уже показывал, только летая на аэропланах. Вот, например, о его походе на Индию в 1222 году[400]:

«Монгольский государь отправил на запад своих сыновей: Чжоцзия, Чаганьшая, Угадая и Тулая, каждого с особым корпусом, они взяли города Хань-то-дар, Трун-хаши и пр., а сам он взял города Телими и Балк (неизвестное место, созвучно только с Балканами). После того он приступом взял крепость Запретную[401] (Тарху) и приблизился к Магометанскому царству, владетель коего, оставя столицу, бежал на морской остров, и там в непродолжительном времени умер с голоду. После того Монгольский Государь расположился в Индии у крепости Железные ворота (по-китайски Тьже-мынь-гуань). Там телохранители увидели одного зверя, который имел подобие оленя, конский хвост, зеленый цвет, один рог, и мог говорить по-человечески. Зверь этот сказал телохранителям: — Вашему государю надлежит заблаговременно возвратиться.

Монгольский государь изумился и спросил об этом у философа Елюй-чуцая[402]. А тот ответил:

— Зверь этот называется Го-дуань[403] и разумеет языки всех народов; он знаменует беззаконное кровопролитие. Теперь уже четыре года, как большая армия воюет с Западом. Поэтому Небо, гнушаясь убийствами, послало его для объявления своей воли тебе, государь! Пощади, в угождение Небу, жителей этих нескольких царств! Это будет бесконечное счастье для тебя»[404]. Вследствие этого Монгольский государь произвел великие грабежи в Индии, и возвратился.

Скажите сами, читатель, миф это или реальность? И если здесь зеленый зверь, говорящий по-человечески — выдумка, то почему же не выдумка и весь поход? И на какой морской остров мог бежать «Магометанский государь» на западе Азии, если повод к этой легенде не пришел с берегов Средиземного моря?

Посмотрим теперь и на преемника «Монгольского императора», которого называют у нас Угедеем[405] и который по «Ган-Му» вступил на престол в 1229 году, как раз, когда император Фридрих II начал V крестовый поход в Палестину (1228-1229).

Прежде всего оказывается, что такого имени в исследуемой нами книге нет.

«В подлиннике, — говорит Иакинф Бичурин (с. 148), — вместо Угедей везде написано император Тхай-цзу...» А между тем он же сам — Бичурин — вместо Тхай-Цзу пишет самовольно везде Угедей! Но на каком же основании?!

Я здесь отмечу только одно: этот самый Угедей, по другому произношению Угадай (и по третьему Октай), был,— говорят нам,— монгольским императором от 1227 года по 1241 год, да и верховный руководитель крестовых походов после Гонория III, папа Григорий IX царил в Риме тоже от 1227 по 1241 год. «На поклон к Октаю в глубину Монголии, — говорят нам ортодоксальные историки, — ездил Константин, сын великого князя Киевского Ярослава Всеволодовича (1201-1246 гг.), а затем и сам Ярослав в 1241 году, но в живых уже не застал Октая». Но это он мог сделать только в припадке острого помешательства, так как при тогдашних путях сообщения нельзя было добраться ранее года или двух ни монголам до Киева, ни киевлянам до Монголии, благодаря невозможности ехать по степи без дорог зимою и в летнюю засуху. Другое дело, если он, сделавшись униатом, ездил в Рим... Но тогда хан (т. е. Кохан — священник) Угедей и был — папа Григорий IX.

Он первый установил придворные церемониалы, — пишет «История Дома Чингисова» под 1229 годом,— и по ним Ханские родственники и вельможи учиняли поклонение. При нем обнародованы были и главные государственные установления. Нючженский Двор (место его не определено) прислал Агудая (т.е. Толстого человека) с приношениями к погребению Чингис-Хана. А Угадай сказал ему (совершенно как папа Григорий IX послам Фридриха II в 1228 году):

«Твой государь долго не покоряется и принудил покойного хана состариться на войне, чего я не могу забыть. К чему присылать приношения к погребению?[406]»

Он не принял приношений Нючженского (т.е., выходит Германско-Неаполитанского) Двора и решился продолжать войну с ним. Он установил, чтобы Монголы ежегодно платили со ста лошадей одну кобылицу, а с рогатого скота и овец по одной голове со ста. Завел хлебные магазины и учредил почту для развоза указов. На Китайцев (??), обитающих по северную сторону Желтой реки (Дуная?) наложил подать, считая по домам, что препоручил управлению Елюйчуцая. В Западном краю положил подушный оброк с совершеннолетних мужчин. Государи Индустанский (?) и Муруйский (Морейский) приехали ко Двору. В Западном краю покорился владетель города Избара. В том же году Нючженский двор вторично прислал посланника с дарами, но дары его не были приняты.

Как видит читатель, война с Нючженским царством разгорелась лишь при преемнике «Чингис-Хана», так называемом Угедее, одновременно с тем, как вновь разгорелись крестовые походы на Восток и при преемнике Гонория III — Григории IX (1227-1241), и началась ссора этого папы с германским императором Фридрихом II.

«Монгол, — продолжает книга „Гань-Му“ под 1232 годом,— намереваясь возвратиться на север, отправил посланника из Чжен-чжеу в Бянь, с предложением, чтобы Нючженский государь покорился; сверх того, он требовал прислать академика Чжай-бинь-вынь и еще Ян-шен-гун с Кхун-юан-цо и других, всего двадцать семь фамилий, также семейства лиц, признавших монголов, жену с детьми генерала Ира-бухи, швей и птич-ных охотников. Но вместо всего, Нючженский государь отправил своего первого министра Ли-ци, чтобы представить Монголам в заложники царевича Ваньянь-шев-сунь[407] и просить о мире. Генерал-прокурор Фоймо Эгудэ (-Удэ) назначен был Нючженским посланником для заключения мира. Но они еще не отправились, когда монгольский принц Субут, услышав об этом, сказал:

„Я получил повеление осаждать (Нючженский) город: другого ничего не знаю“.

И он поставил осадные машины, построил палисад на берегу городского водяного рва; заставил пленных китайцев (?), даже женщин, девиц, стариков и детей носить на себе хворост и солому, чтобы завалить городской ров. В несколько минут заровняли они около десяти шагов. Но так как решили договариваться о мире, то министр Ваньянь-баксан не смел сражаться с Монголами.

В городе обнаружилось неудовольствие и ропот. Нючженский государь, услышав об этом, в сопровождении шести или семи конных поехал за ворота Дуань-мынь и прибыл к судовому мосту. За это время от недавнего дождя сделалось грязно. Благодаря тому, что государь выехал неожиданно, жители столицы в изумлении не знали, что делать, они только становились на колена подле дороги, старики и дети теснились перед ним; некоторые по ошибке касались его одеяния. В скором времени прибыли к нему министры и прочие чиновники. Подали ему параплюй, но он не принял и сказал:

„В армии все ходят под открытым небом: для чего же мне иметь параплюй?“

Но, что же это такое, читатель! Ведь параплюй — это французское слово paraplui — зонтик! Значит, Нючженский царь говорил по-французски, или оригинал первоисточника этой китайской летописи был на французском языке! Ведь сам Иакинф Бичурин никогда не назвал бы зонтика параплюем, если б это слово не стояло в его подлиннике. Но продолжим записку и далее.

„К нему (т. е. императору) подступили около 60 солдат из юго-западного корпуса и сказали:

— Северные войска уже до половины заровняли городской ров, а министр отдал приказ не пускать ни одной стрелы, опасаясь помешать переговорам о мире. Что это за расчет?

Государь сказал им:

— Я для спасения подданных решился именоваться вассалом (Угедея), платить ему дань и во всем повиноваться. Я имею только одного сына, который еще не пришел в возраст: теперь и его я посылаю в заложники. Потерпите несколько, пока этот князь выедет. Если после того Татаньцы не отступят, то и тогда не поздно будет отчаянно сражаться.

В тот же день великий князь отправился в путь: но Монголы, несмотря на это, начали осаждать город соединенными силами.

В столице строили баллисты во дворце. Ядра были сделаны совершенно круглые, весом около фунта; а камни для них брали из горы Гын-ио[408]. Баллисты, употребляемые Монголами, были другого вида. Монголы разбивали жерновые камни или каменные кашки (голыши) на два или на три куска, и в таком виде употребляли их. Баллисты были построены из бамбука, и на каждом углу городской стены поставлено их было до ста. Стреляли из верхних и нижних попеременно, и ни днем, ни ночью не переставали.

В несколько дней груды камней сравнялись с внутреннею городскою стеной. Монгольские войска употребили огненные баллисты[409] и где был сделан удар, там по горячести нельзя было тотчас поправлять и помогать. Старики сказывали, что государь Ши-цзун из династии Чжеу, строя здесь городскую стену, брал глину для сего из Ху-лао. Сия глина крепка и плотна, как железо, и от ударов из баллист приметны были на ней одни впадины. Монгольские войска сделали за городским рвом земляной вал, который в окружности содержал сто пятьдесят ли. На сем валу были амбразуры и башни. Ров в глубину и в ширину имел около 10 футов. На каждом пространстве от 30 до 40 шагов был построен притын, в котором стояло около 100 человек караульных.

В начале Баксань приказал построить за городскими воротами земляные пристенки, кривые и узкие, чтобы два или три человека могли приходить и стеречь, дабы монголы не могли отбить ворот. Генералы предлагали делать по ночам вылазки, но войска не могли нечаянно выступать, а если когда и выходили, то тотчас были примечаемы монголами.

Потом выбрали 1000 человек отважнейших солдат, которые должны были, из прокопанного под городской стеной отверстия, переплыв через ров, зажечь подставки под баллистами. На стене городской выставлены были сигнальные фонари из красной бумаги, по зажжению которых надлежало плыть через ров, но монголы и сие приметили.

Еще спускали бумажных змейков в виде гусей с прикрепленными к ним объявлениями, для убеждения взятых в плен Китайцев (?). Когда сии змейки были над монгольским лагерем, то нитку отрывали. Политики говорили, что министры хотят бумажными гусями и фонарями отразить неприятеля, но что это трудно.

В сие время Нючженцы имели огненные баллисты (т. е. настоящие пушки-мортиры), которые поражали, подобно грому небесному. Для этого они брали чугунные сосуды, наполняли их порохом и зажигали огнем. Горшки эти назывались чжень-тьхяньлэй (т.е. потрясающий небо гром). Когда такая баллиста (пушка) ударит, и огонь вспыхнет, то звук уподобляется грому и слышен почти за 100 ли. Они сжигали (все) на пространстве 120 футов в окружности, и огненными искрами пробивали железную броню.

Монголы еще делали будочки из воловьих кож, и подойдя к городской стене, пробивали в ней углубление, могущее вместить одного человека, которому с городской стены ничем нельзя было вредить. Но Нючженцы изобрели против этого способ спускать с городской стены на железной цепи горшки (бомбы) чжень-тьхянь-лэй, которые достигши выкопанного углубления, испускали огонь (взрывались), совершенно истреблявший человека, даже покрытого воловьей кожей. Кроме того, употребляли они (нючженцы) летающие огромные копья (ракеты), которые пускались посредством зажигания в них пороха и сжигали все на 10 шагов от себя. Монголы не только этих вещей боялись. Они осаждали город 16 суток, денно и нощно. Около МИЛЛИОНА (!!!) человек с обоих сторон было убито при той осаде. После этого и могила матери Нючженского государя была раскопана.

Принц Субут видел, что невозможно взять города и потому, приняв ласковый тон, объявил, что открывает мирные переговоры, и что военные действия прекращаются. Нючженское правительство согласилось на его предложения и отправило Ян-цзюй-жинь, советника палаты финансов, за город угостить монгольские войска и поднести дорогие дары. Субут дал слово отступить с войсками и расположился между реками Желтою и Ло-шуй.

Вице-министр (Нючженского царя) Чиги-кацик, приписывая себе славу в защищении города, хотел в сопровождении всех чинов явиться во дворец с поздравлением. Но другой вице-министр, Найцзу-сэлэ, сказал:

— Клятва, учиненная под городскими стенами почитается в Чунь-цю стыдом: кольми паче можно поздравлять с прекращением осады?

Кацика, рассердившись, сказал:

— Престол спасен, государь избавлен от опасности, а вы не считаете это радостию?

Он приказал академику Чжао-вынь-бин сочинить поздравительный доклад. Но Чжао-вынь-бин сказал на это:

— По словам Чунь-цю, когда новый дворец сгорел, три дня плакали. Ныне после таковой осады столицы, в сообразность обрядам, надлежит утешать, а не поздравлять.

Тем дело и кончилось.

Нючженский государь, вступив на ворота[410] Дуань-мынь, объявил амнистию, обнародовал награду чиновникам и разночинцам, которые могут починить или возобновить какой-либо важный город; войскам он сделал угощение и награду, уменьшил свой стол, отменил ненужных чиновников, отпустил девиц из дворца, запретил в докладах именовать себя премудрым. Слова: „премудрый указ“ заменил одним словом: „предписание“. В столице прекращены были строгие меры, и пешие солдаты стали выходить за ворота Фын-цю-мынь для сбора зелени и дров.

Но после этого открылась в городе зараза, продолжавшаяся 50 дней. В течение этого времени вынесено было из городских ворот около 900 тысяч (!!!) гробов, не считая тел бедных, которые не в состоянии были похорониться“.

Таково описание осады столицы страны Нючжень. Переводчик этого, Бичурин, прибавляет от себя так:

„Объяснение. — Положение Нючженского двора час от часу становилось хуже. Тщетно просил он мира у монголов. Олень, попавший в яму, может ли он убежать? Так как твердые полководцы и храбрые войска погибли, то уже не возможно стало помышлять об обратных завоеваниях... Хотя и так, но каждый, что делает, то и получает в возмездие. Таково есть взаимное соответствие небесного порядка. Нючженцы притесняли Срединное государство; хищнически овладели землями дома Сун. Точь в точь таким же образом и монголы поступали с ними“.

Таково наивное объяснение синолога Бичурина к переводимой им серии главок из „Всеобщей китайской истории“[411]. Но это и хорошо. Мы сразу видим, что имеем право, во-первых, доверять искренности таких простодушных людей, и, во-вторых, критиковать их книги, зная, что простодушные люди легко поддаются обману и переводят подлинник, какой он есть, не замазывая словесной штукатуркой его щелей и трещин.

Я уже обратил внимание на слова:

„Прибыли к нему (Нючженскому императору) министр и прочие чиновники. Подали ему параплюй, но он не принял и сказал: „в армии все ходят под открытым небом, для чего же мне иметь параплюй““.

И вот я теперь снова спрашиваю: каким же образом попало в китайскую хронику 1232 года французское название зонтика — параплюй, т. е. отражатель дождя?[412]

Разве не было для зонтика у китайцев самостоятельного названия? Подумать, что сам Бичурин, при его, только что отмеченной мною, наивности, подобно мадам де-Курдюковой, непроизвольно перемешивал русский и французский языки — невозможно. Скорее можно думать, что он при своем семинарском и духовно-академическом образовании, „обратившись лицом к востоку“, а „спиной к западу“ (как впрочем и большинство востоковедов), он совсем не знал французского языка, и потому принял французское слово в имевшейся у него китайской рукописи за монгольское, и оставил его без перевода... Но в таком случае и автор самой китайской „Всеобщей истории“ пользовался для нее не исключительно китайскими, а также и французскими летописями. Значит и сама эта „Всеобщая история“ может быть действительно не национальной монгольско-китайской, а ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИЕЙ ЗЕМНЫХ НАРОДОВ, принятой за историю мифических китайских провинций, исключительно благодаря китайскому рисунчатому письму, при котором нельзя изобразить иностранных имен, не перерядив их в китайские костюмы.

А сведения об иностранных народах легко могли занести туда сначала ромейские, а потом и католические миссионеры, принесшие туда буддизм, браманизм и конфуцианство, а вместе с тем и эту рисуночную письменность, благодаря, во-первых, тому, что ни в греческой, ни в латинской азбуке не хватало букв для изображения количества Китайских звуков речи вчетверо большего, чем в западно-европейской речи и, во-вторых, и потому, что в западной научной письменности уже практиковался способ рисуночного и символического письма (в виде наших цифр и многочисленных астрономических, алхимических и тематических международных значков, этих истинных зародышей современной китайской письменности). Ведь совершенно ясно, что современная Китайская система рисуночного письма не могла образоваться сразу, не пройдя через стадию полу-фонетическую, так как никакой человеческий ум не мог бы придумать и закрепить в своей памяти без помощи фонетической азбуки все эти тысячи значков, и передать их ученикам. А в неполном собрании они были бы так же бесполезны, как и у нас была бы бесполезна азбука, в которой употреблялось бы лишь 5-6 букв, а для остальных не было бы дано никаких фигурок.

Значит, такая азбука, как китайская, не могла развиться эволюционно из самой себя, а только путем постепенного внедрения в какую-нибудь, хотя бы и иностранную фонетическую азбуку ее множества символических значков сначала для тех слов, для которых не доставало в ней звуков, а потом постепенно поглощая фонетику целиком, и очень интересно было бы проследить, не найдется ли в китайских однозвучных или односложных словесных чертежах каких-либо признаков сходства с их арабским, индусским, греческим и латинским начертаниями?

И нет ли в китайских летописях других следов французского происхождения, кроме отмеченного мною смешного параплюя? Ведь тоже совершенно ясно, что если б в данном месте китайской рукописи стояло, как это полагается в рисуночном письме, изображение зонтика, то Бичурин и назвал бы его по-русски зонтиком, а не исковеркал бы французский язык, назвав его параплюем, вместо paraplui. Значит, и в рукописи его было не изображение зонтика, такое сочетание чертежиков, которое в сумме произносилось так, как он передал. Уже одно это слово есть признак того, что его летопись составлялась французским китаистом и, скорее всего, католическим миссионером, сношения с которыми начались, если верить современной нам версии китайской истории, лишь после низвержения исследуемой нами Юаньской династии, она же будто бы Чингисханова, хотя династию Юань теперь считают на китайском престоле не ранее, как с 1289 по 1367 год. А после нее с 1368 по 1644 была, — говорят нам,—династия Мин, при которой начались постоянные морские сношения с Западной Европой, особенно с 1522 года, когда португальцы появились в Макао, при устье Кантона и основали там свою торговую факторию, и вслед за тем появились на востоке Китая и испанцы, и другие западно-европейские народы. Все это дало возможность проникновения в Китай и западно-европейских слов, и особенно названий для предметов ввозимых в Китай из Европы, вроде французских зонтиков.

Тогда же европейцы должны были завести впервые в Китай и компас, и порох, и пушки. Отвергать то, что компас был впервые изобретен и применен к мореплаванию только итальянским инженером Флавио Джойа (Flavio Gioia) из Амальфи в 1302 году и что огнестрельный порох был изобретен впервые при химических опытах со смесью серы, селитры и угля, немецким францисканским монахом Бартольдом Шварцем (или как его иначе называют (Constantin Anklit) вслед за компасом и применен к огнестрельному оружию впервые только в 1319 году, — нет решительно никаких оснований. Последнее изобретение настолько громко, что оно не могло бы быть обойдено молчанием, если б его сделали ранее, да и компас дал бы себя знать тотчас же всему плавающему миру. Так и случилось, когда они были действительно изобретены.

А что же мы видим в разбираемой нами „Всеобщей китайской истории?“

Еще за 80 лет до изобретения пороха Бартольдом Шварцем, когда преемник „Чингис-хана“ Угедей — осаждал несуществующую теперь в Китае нючженскую крепость Бянь[413], и в которой зонтик назывался по-французски paraplui, как осажденные нючженцы, так и осаждающие их кочующие монголы, уже употребляли в деле и пушки-мортиры, и ракеты, начиненные порохом, и перебрасываемые как зажигательное средство в осажденный город и из него через стену.

Все в этом описании так ярко, что сомнений быть не может: во дворце Нючженского короля делали в 1232 году, как в Европе только через сто лет, круглые каменные ядра для пушек и мортир, а монголы употребляли для своих огнестрельных орудий даже каменную картечь, разбивая жерновые камни-валуны на два и на три куска.

В подражание общеизвестному в XVI веке рассказу о том, как Бартольд Шварц, оставив в ступе смесь серы, селитры и угля вместе с пестом, стал высекать огонь, и от упавшей туда искры произошел страшный взрыв, причем выброшенный пест сделал выбоину в потолке (что и послужило к изобретению пушек-мортир, имевших сначала вид чугунных горшков), так и тут мы находим следующий рассказ:

„Нючженцы (в своей столице Бяне) имели огненные баллисты, которые поражали подобно грому небесному. Для этого они брали чугунные горшки (т. е. что-то вроде Шварцовой ступы и первичных пушек-мортир), наполняли порохом и зажигали огнем. Горшки эти назывались „потрясающий небо гром“ (чьжень-тьхянь-лей). Когда такая балиста (т.е. пушка) ударит и огонь вспыхнет, то звук уподобляется грому и слышен почти за сто ли (около 300 километров). Они сожигали (поражали огнем) все на пространстве 120 футов в окружности (т.е. в диаметре около 5-6 сажень), и огненными искрами (осколками) пробивали железную броню“.

Ракеты тоже хорошо были известны нючженцам в 1232 году, когда крестоносцы еще и не подозревали о пушках и о порохе.

„Они употребляли летающие огненные копья, которые пускались посредством зажигания пороха, и сжигали на десять шагов от себя“.

Да и кочующие монголы Чингисханова преемника Удегея не отставали. Войска их тоже (как мы видели) употребляли „огненные балисты“, „и где был сделан ими удар, так по горячести нельзя было сразу тушить“.

И если верить всему этому, то, очевидно, что изобретение пороха и пушек было известно обоим сторонам уже давно, так как иначе одна из враждующих сторон убежала бы моментально в паническом страхе.

„На каждом углу городской стены, — говорит автор, — поставлено было до ста (огнестрельных орудий), стреляли попеременно из верхних и нижних (сверху из города и снизу в город?) и не переставали ни днем, ни ночью. В несколько дней груды камней (т. е. каменных ядер и их обломков) сравнялись с внутреннею городскою стеной...“

Но ведь это типическое описание осады западноевропейской крепости XIV-XVI века!

Тут мы видим вполне разработанный артиллерийский бой, из тех, какие происходили впервые у западных европейцев в конце феодального периода, — когда дисциплинированные и хорошо вооруженные королевские войска (а не скопища кочующих монголов!) осаждали неприятельский укрепленный город, каким тут и обрисован Нючженский Вянь.

Читатель видит сам, что если верить всему этому, как происходившему в Китае в 1232 году, то приходится допустить, что не только порох, ракеты и большие пушки, выстрелы которых были подобны небесному грому и слышны за сотни километров, но даже и железные брони против них были известны монголам уже при Чингис-Хане, умершем в 1227 году, т. е. всего за 5 лет до описанной здесь осады. Так почему же он не употреблял их? Почему не употребляли их его полководцы, когда разбили русских князей на реке Калке в 1224 году, положив начало „монгольскому игу“, за восемь лет до только что описанной замечательной осады? Почему не употреблял их Батый в знаменитой битве при реке Сити даже и через шесть лет после этой осады, в 1238 году?

Почему не научились у монголов этому искусству их соседи, азиатские магометане, в их борьбе с крестоносцами? Ведь пушки не иголки, чтоб их утаить, и порох слишком громкое средство для того, чтоб его замолчать после только что описанной осады столичного города Бя-ня, когда притом же порох был уже известен не одним кочующим монгольским князькам в их кибитках, но и их культурным соперникам, защищающимся в крепости, построенной по образцу Московского Кремля... Как могло это случиться? Конечно, только в сказке, а не в реальности. И, кроме того, откуда добывали кочующие монголы наследников Чингис-Хана селитру и серу для приготовления пороха в таком огромном количестве? Положим, что селитру они покупали в Индии, где ее выщелачивают и теперь из селитроносных скоплений органических отложений... Но где покупали они серу? Ведь современное техническое получение ее из серного колчедана стало возможным только в новейшее время, а вплоть до возникновения научно-оборудованных заводов ее получали только из богатейших залежей, так называемой самородной серы в Сицилии, как результата деятельности ее вулканов. Мы видим, что только что приведенные подвиги кочующих монголов не выдерживают ни малейшей критики не только с технологической точки зрения и с точки зрения материальной культуры, но даже и с самой архивно-исторической точки зрения.

Для сопоставления псевдо-китайских источников с русскими в деле Батыева нашествия, я сделаю здесь опять выписки из „Истории Чингисханова Дома“, царствовавшего в Китае под именем „Юань“ (по Иакинфу Бичурину). Вот например под 1235 годом:

„Весною хан (Угедей) обвел стеною город Хоринь (место его неизвестно) и построил в нем дворец Бань-Ан-Гун. Он отправил князя Бату (Батыя), царевича Куюка и племянника Мунка[414] завоевать западный край“. И далее под 1236 годом:

„По представлению (философа) Елюй (Ильи) — Чуцая учреждено (в Хорини) Историческое общество. Для библиотеки его взяты книги из городов Ян-цзын и Пхин-Ян. Ученый Лцы-Чже был назначен историографом; Ван-Вань-цин и Чжао-Чжо его помощниками“.

А по „Тань-Леу“ в то же лето написано так: „Кинча (считаемая за Россию) отстоит от Срединного государства на 30 тысяч ли (французское lieu). Летом ночи там бывают чрезвычайно коротки. Солнце едва закатится и тотчас всходит. Сия страна производит отменных лошадей, и богатые разводят их в великом множестве. Жители обыкновенно спят на металле и коже[415]. Мужественны и храбры; тверды и пылки. Глаза имеют синие (голубые), волосы рыжеватые. Мунка с армией пришел к морю Кхунь-шьхянь-ги-сы. Неожиданно поднялся сильный ветер, и воды морские пересохли. После сего он пошел далее и вырубил народ, а старейшину Ва-чи-ман живого взял в плен. Потом он обложил города Гань-лосы и Ме-цио-сы, и покорил их“.

Это самое место и отождествляют с нашествием Батыя на Русь, бывшим по русским летописям не в 1236, а в 1238 годы.

„...и пьянство, особенно в последнее время, стало постоянным. Философ Елюй-Чуцай[416] неоднократно увещевал его, но Хан не слушал. Поэтому Елюй-чуцай однажды, показывая ему железный ободок, заржавевший от вина, сказал:

— Это железо приняло такой вид, будучи съедено вином. Что же сказать о пяти чревах человека?

После того монгольский государь несколько уменьшил меру вина. На второй месяц того же года болезнь его усилилась и пульс прервался. Шестая ханьша не знала, что делать. Она позвала Елюй-чуцая, в ответ он сказал, что теперь должности препоручают людям недостойным, продают места и торгуют судопроизводством, многие содержатся в тюрьме безвинно. Надлежит даровать прощение в поднебесной. Ханьша немедленно хотела произвести это, но Елюй-чуцай сказал ей, что без повелений самого государя не может этого сделать. Вскоре Монгольский государь несколько пришел в чувство. Ханьша доложила ему о даровании амнистии, и он тотчас согласился на это. По издании прощения, пульс его пришел в обыкновенное состояние, но через месяц болезнь усилилась. Елюй-чуцай, по выкладкам на числах великой единицы, нашел, что не надлежит ему выезжать на звериную охоту.

„Если не стрелять с коня, — сказали приближенные, — то в чем удовольствие?“ И хан выехал на охоту на пять дней. На возвратном пути он приехал к Отагу хулань-оле, где Уньдур-хамар предложил ему вино. Хан веселился до самой полуночи, а на другой день скончался.

Монгольский государь утвердил еще прежде, чтобы наследовал после него внук его Шилмынь. Но Ханьша позвала Елюй-чуцая и спросила его об этом деле. Елюй-чуцай сказал:

— Этого я, как вельможа посторонней фамилии, знать не могу. Есть завещание покойного императора. Должно поступить по оному.

Ханьша не послушала его совета и объявила себя правительницей в Хорини“.

Далее я беру из „Ган-Му“ под 1243 годом.

„В ее время Уньдур-хамар получил силу в государственном управлении, и пред могуществом его все преклонялось, как в столице, так и вне. Ханьша положила, что если какой член (сената) не подпишет бланкеча с постановлением Уньдур-хамара, то отрубить ему руки. А Елюй-чуцай сказал на это:

— Государственные дела все без исключения препоручил мне покойный император. Если дело не противно порядку, то считаю своей обязанностью привести его в исполнение. Но если его не должно проводить, то я не буду уклоняться и от смерти за отказ: не говорю уже об отсечении рук.

Ханьше неприятен был такой ответ.

Елюй-чуцай с досады и горести впал в болезнь и скончался. Ханьша приказала приближенным освидетельствовать его дом. Нашли только около десятка гуслей и несколько тысяч (!!) древних и новейших книг, картин и древних письмен на металле и камнях.

Елюй-чуцай имел высочайшие дарования и далеко превосходил всех прочих. С праводушием служил он при дворе и не унижался перед силою. Каждый раз, когда представлял о пользе или невыгодах отечества, он показывал силу в словах и ревность в своем виде. Монгольский государь сказал однажды ему:

— Ты опять хочешь плакать за народ. Елюй-чуцай часто говаривал:

— Лучше искоренить один вред, нежели помочь одной выгоде, лучше пресечь одно дело, нежели начать новое“. Слова эти сочтены достопамятным наречением.

В первое лето правления Шунь-чу, по смерти, он был пожалован королевским титулом, и наименован Вынь-чжень[417]. Дом Юань принял царство после великих неустройств. Закон Неба исчез, порядок человеческий рушился. Присовокупите к сему кровопролитную и жестокую войну между югом и севером. Вельможи, имевшие силу в правлении, были из иноземцев, покоренных или поддавшихся. Язык и разговор их были непонятны, виды и цели их неодинаковы. Елюй-чуцай, будучи простой ученый, одиноко стоял между ними. Подлинно трудно было производить ему то, чему он учил. Впрочем, в распоряжениях правительства можно приметить две или три десятых доли его трудов. И если бы не было тогда Елюй-чуцая, то неизвестно, что последовало бы с родом человеческим....»

Такова отметка в «Гань-Му» под 1243 годом. Такова была культура Монголов в 1243 году. Под этим же годом говорится и о том, как дом Юань принял царство после великих неустройств. Но как же мог знать все это автор в 1243 году, когда, по современным сведениям, Юаньская династия возникла только через 45 лет и царствовала от 1289 по 1367 год?

Пойдем и далее. В истории Чингисова дома читаем по Бичурину: «В лето 1244 цвя-чень, летом, в 5-й месяц, президент сената Елюй-чуцай скончался». Значит у монголов был и СЕНАТ, как в Риме того же времени?

А далее в «Гань-му» под 1246 годом мы находим: «Куюк был старший сын Государя Гхай-Цэунь. Мать его, шестая ханьша, управляла царством четыре года. Затем собравшиеся князья и вельможи положили в (государственном) совете возвести Куюка. И он вступил на ханство в урочище Анги-сума-толм. Но государственное управление еще было в руках Ханыни.

Через год Куюк скончался (в 1248 году), 48 лет от рождения, в урочище Ханья. В храме предков он назван Дин-цзун. В то время в государстве была великая засуха. Вода в реках совершенно высохла, в степи выгорели травы. Из лошадей и рогатого скота пало более 4/10 частей. Силы народа истощились. Ханьша Уладай-эси приняла правление государством от имени Шильмыни (Соломона) сына Кучуева, но князья и вельможи были противного мнения».

Смерть Куюка относят к апрелю 1246 года, а затем Иакинф Бичурин или его первоисточник вводят трехлетие смутного времени и междуцарствие, после чего на престол возводят Мункэ-хана из другой линии. Можно думать, что это междуцарствие служит указанием, что Мункэ взят уже из других первоисточников и присоединен искусственно. Во всяком случае его подвиги совершенно фантастичны.

«Некогда, — говорится в предисловии в 1251 году „Истории дома Чингисханова“, — он напал на поселение Кипчак, старшина которого Бацимак бежал на (какой?) морской остров. Хан, услышав о том, немедленно пришел туда с войском. Сильный ветер согнал морскую воду с мелких мест, так что можно было переправиться. Хан, обрадовавшись, сказал:

— Само небо открывает дорогу мне!

После того он пошел далее, изрубил войско бацимаково, и самого его взял в плен. Хан приказал ему стать на колени, но Бацимак сказал:

— Я был обладателем государства и могу ли дорожить жизнью? Сверх того я не верблюд: для чего мне становиться на колени?

Хан приказал содержать его под караулом. Бацимак говорил к стерегущим его:

— Я, бежавши в море, воображал себя рыбою: но взят в плен. Так небу угодно. Теперь приближается время возвращения воды, и войскам вашим надобно заблаговременно предпринять обратный путь.

Хан, услышав о том, немедленно возвратился с армиею. В то время вода начала прибывать, и задние войска переправлялись уже вплавь. После того Хан с князем Бату пошел войною на Россию[418]. Прибывши к городу Алици, он самолично вступил в сражение и взял этот город».

«В подлиннике, — делает примечание к этому месту Бичурин, — стоит на китайском языке Е-ли-цзань, и, кажется, должно быть Рязань».

Но неужели вам не смешно при одной мысли о прыжке в Рязань с какого-то Тихоокеанского острова, куда бежал Бацимак. Ведь никаких промежуточных островов от Тихого океана до Рязани нет!

Посмотрим теперь рассказ об этом же Мункэ и по псевдолетописи «Ган-Му»:

«По кончине Куюка, — говорит „Ган-Му“, — долго не поставляли государя. В столице и вне ее все беспокоились. Князь Мункэ, полководец Улань-хаде и прочие собрались для совещания, кого возвести на ханский престол. Посланник от Ханыни Куюковой, присутствуя на сем собрании, сказал:

— Прежде, по завещению Хана Угадэя, внук его Шилмынь назначен был приемником престола, о чем князь и все чины знают. Ныне Шилмынь еще жив, но мнение совета склоняется к другому: где же поместим Шилмыня?

Но Улан-хада и прочие не слушали его. И Мункэ по общему избранию вступил на престол в урочище Куйтын-ола. Покойного отца своего Тулэя он включил в число императоров, в храме предков назвал его Жуи-цаун. Но Шилмынь и младший его брат не могли остаться спокойными. Поэтому Мункэ взял инакомыслящих князей под строгий присмотр, а советников их предал казни. После этого он обнародовал при дворе постановления, которых требовали обстоятельства, и прекратил ненужные работы. Ярлыки и печати, которые были выданы князьям и вельможам без разбора, приказал все отобрать. С этого времени правление сосредоточилось в одном лице...»

А вот что было по «Истории Дома Чингисова» через два года, в 1253 году.

«Хан производил облаву в урочище Цецек Чагань-нор. Он собрал князей на северном берегу Онони (в Забайкальской области) и щедро одарил их. В Корею он назначил Чкалатая (?) восточным главнокомандующим и отправил Бицик-берка сделать начисление народу в России. Приказал генералам До-гортаю и Сали-Торху идти войною на царства Иньдустан и Кашимир (!!). А сам Хан предпринял только путешествие в урочище Хуриху-ноинь-буха...»

Скажите сами, читатель, как вам это нравится. Река Онон и теперь течет в Забайкальи, сначала как горная речка, потом спокойно по малозаселенной степи.

Правда, что на берегу ее имеется одно месторождение олова, но оно было открыто лишь в 1812 году. Правда, что на правом берегу этой отдаленной реки находится в степи урочище (т. е. пограничный поселок) Делюн-Болдок, выдаваемый за родину мифического Чингисхана. Но это еще не дает реке Онону права числить жителей Новгорода, Москвы и Киева, особенно в XIII веке, когда не было еще ни аэропланов, ни железных дорог... Да еще и через Гималайские горы посылаются отсюда армии в Индию!

Только как определили переводчики звуковой состав для имен всех названных здесь местностей по китайскому рисуночному письму?

Сам Бичурин утверждает, что китайский словарь географических имен, которым он пользовался (и пользуются современные китайцы), составлен в Китае только в начале XIX века по велению царствовавшего при Бичурине императора и, несомненно, с помощью если не самого Бичурина, то европейских миссионеров из католических духовных орденов.

«В сем словаре, — говорит он[419], — все иностранные собственные имена (династий Гинь, Ляо и Юань) исправлены и снова переложены на китайский язык иероглифами, ближайшими к подлинному (иностранному) их выговору».

Но какое же доверие мы можем иметь к этой тенденциозной переделке, когда ее результаты — и географически, и стратегически — настолько нелепы, что стыдно даже и возражать! Что бы вы ответили, например, если б кто-нибудь с перепугу вам сказал:

— Как странно! Вдруг монголы, вспомнив о своих подвигах при династии Чингис-хана, переделают свои кибитки на аэропланы и прилетят к нам, устроят и у нас во всем свете новое монгольское иго?

Вы бы, конечно, только рассмеялись, а между тем такое событие в XIII веке было еще более невозможно ввиду отсутствия аэропланов. Закончим же эту фантазию о монгольском когане Мункэ, имя которого сильно напоминает англосаксонское monach? — монах, его характеристикой в псевдолетописи «Ган-Му» под 1259 годом.

«Мункэ был степенен, решителен, говорил мало, не любил пиршеств, о себе говаривал, что он следует примеру своих предков. Он имел страсть к звериной охоте и до безумия верил волхвам и ворожеям. При каждом предприятии призывал их к себе и почти ни единого дня без них не был. Некоторые утверждают, что он умер от раны стрелою...»

«У Абул-гази, — делает Бичурин примечание к этому месту, — осада им города Ха-Яжец описана в IV части, в гл. 4-ой на стр. 479», где он губернию Сы-чуань назвал Чинукачин, вероятно Чен-ду-чан, главный в губернии город; а город Ха-чжеу назвал Чин, т. е. Чен, что на китайском языке значит город.

Да и вообще говоря, есть много признаков, что автор псевдо-монгольских летописей о Чингис-Когане и его преемниках времени «татарского ига» пользовался фантастической книгой богодарованого когана, Абул-Гази, хотя есть и варианты, особенно в именах[420].

А потому не может считаться необоснованным и мой взгляд на Чингис-хана и его приемников в период «монгольского ига на Руси», как на призраки из пустыни Гоби, или как на отражение в миражах этой пустыни подвигов крестоносцев, действительно совершавшихся в то же самое время на противоположной стороне Азиатского континента в Сирии, Палестине, Малой Азии, Месопотамии и во всех тех странах, в которых было татрское (а не татарское!) иго.

Ведь все рассказы о нашествиях монголов на восточную Европу действительно похожи на смутное эхо крестовых походов. Сама ономастика достаточно указывает на это.

Мы видели здесь, что Великая и Малая Кумания (Kumanien — по-немецки), о жителях которых — куманах — говорят нам русские и иностранные летописи, до сих пор находятся на своем месте в восточной Венгрии. Великая Кумания между реками Тейсой, Дунаем, Татрскими (т.е. Татарскими) и Карпатскими горами. А Малая Кумания — между Тейсой, Дунаем и теми же Карпатскими горами. Нам говорят, что эти куманы (самое имя которых значит кумовья или братушки, как называют себя юго-западные славяне) половецкого происхождения... И с этим нельзя не согласиться, если под именем половцев мы будем подразумевать поляков или украинцев. Мы можем согласиться с П. Голубовским и другими исследователями русских летописей в том, что куманы составляли одно целое с печенегами, если слово печенег мы будем производить от русского слова печник, строитель печей, так как в той же существующей и до сих пор Кумании мы находим и графство Пешт, по-славянски Пещь (по-русски печь), и город Офен (что по-немецки значит тоже печь), да и его славянское название Буда-Пешт значит Будильная печь в смысле выплавки — чугуна (теперь доменная печь).

Мы можем согласиться с П. Голубовским (исследованием которого я много пользовался в этой главе), что и торки русских летописей те же самые куманы восточной Венгрии, если слово торки или турки мы будем производить от южно-русского тур — вол[421], откуда, кажется, имя Волынь — страна волов (хотя можно производить это название и от слова «воля»).

Но допускать, что венгерцы и куманы пришли в современную Венгрию из Средней Азии в XIII веке, значит выходить уже из области точной науки в область фантасмагорий.

Основой переселенческих тенденций здесь служит, по-видимому, двойное значение слова турки, происшедшее из названия балканских славян туроводами (тур-ники — быч-ники), перешедшего затем и на покровителей их магометан, откуда пошел азиатский извод и самих венгерцев, и куманов. Я говорил уже здесь о розысках учеными XVIII-XIX веков Великой и Малой Венгрии где-то в Средней Азии и о том, что это привело к ничем не обоснованной догадке, что Великая, Малая и Высокая Татария (как называлась в действительности Великая, Малая и Высокая Кумания по имени своей самой выдающейся особенности Татрских, т. е. Татарских гор) находится на границе между Юго-восточной Европой и Средне-западной Азией. Благодаря этому заблуждению и стали называть «Малой Татрией», т.е. «Татарией», Казанские, Астраханские и Крымские колонии балканских ариан, бежавших от натиска христианства, а Большою Татариею окрестили современный Туркестан, на восточную возвышенную часть которого перенесли сверх того название Высокой Татарии, аналогично венгерским высоким Татрам. От такого недоразумения и в историю самого Венгерского государства вкралось, как и в русскую, локализационное недоразумение: «В царствование Андрея IV (1235-1270, т. е. в разгар насильственного окатоличенья западно-славянских ариан папскими орденами) вторглись, — говорят нам венгерские историки, — в Венгрию татары, принудившие короля бежать на Юго-Запад в Кроацию, а потом они были оттеснены обратно».

С нашей точки зрения это был натиск на чисто мадьярское правительство в тогдашней Венгрии тех же самых куманов из Татров, которые под именем Татаровей (или Тартаров — адских людей) сделали одновременное нападение и на русских, а мысль о приходе сюда с прибрежий Каспийского моря, в кочевых кибитках с женами и детьми, еще более нелепа географически и стратегически, чем и их приезд из Каспийской Степи на реку Сить, недалеко от русского города Мологи.

Тоже самое можно сказать и о появлении татровцев в Польше при Болеславе V (1226-1279). Из татровских гор это было легко, а попробуйте-ка из-за нижней Волги, и притом в действительности, а не на одной географической карте.

Таким же образом произошло и переселение первичных Болгар на русскую Волгу из-за смешения с нею старого арианского названия нижнего течения Дуная Раздельною Рекою (библейское — Фалег-Волег-Вольга). А кроме того и появление татар в Ярославле, Владимире и Нижнем Новгороде не относится ли вместо северных городов этого имени к Ярославлю, Владимиру Волынскому и даже к Нейбургу, т. е. тоже Новгороду, около Вены?

И вот, если мы станем на эту западническую теорию татрско-татарского ига, то в общем летописная история старинной русской умственной культуры вырисовывается в таком виде:

Первоначально со времени Владимира в Киевской Руси было греческое православие. В эпоху крестовых походов, с основания Латинской империи на Балканах, русские князья, а с ними и население, перешли к унии с католицизмом и стали ездить в Татры или за Татры на свое благословение и утверждение папским легатом в Кумании.

Начало этого обращения от православия к католицизму положил Рюрик (Ростиславович) в 1203-1204 году, когда захватил и разграбил Киевские православные церкви одновременно с захватом крестоносцами Царь-Града и с разграблением в нем греко-восточных церквей Балдуином при основании Латинской империи в 1204 году.

Этот период католической унии Киевских, Московских, Новгородских и других удельных княжеств продолжался, по-видимому, даже и позже обратного отнятия греками Царь-Града вплоть до 1389 года,когда Московски-Владимирский великий князь Иван Калита получил из ордена право лично собирать дань с русских княжеств и отвозить в Татары (Татры[422]). Но в это время уже начался из-за католических насильственных сборов поворот русского духовенства к одержавшей верх Византии, где в то время, после изгнания из Царь-Града католиков-крестоносцев в 1261 году, царствовали из династии Палеологов Андроник III (1332-1341) и Иоанн V (1341-1391), а греко-восточным патриархом был Иоанн XIV (1333-1347).

Такой поворот, конечно, был вполне понятен: кумир низверженный — не бог, и русскому духовенству соблазнительно было перейти к победителю, особенно когда его сторонники сами усердно приглашали русских к себе. Отсюда и понятно, что еще в 1327 году верному рыцарю «Золотого Ордена» Ивану Даниловичу Калите пришлось разгромить, вместе с татрскими войсками, Тверь в наказание за убийство орденского миссионера, по-русски посла[423], Щелкана (а по другим копиям — Шеф-Кала).

В 1340 году Калите же пришлось наказывать Смоленск за отступничество от «хана» (т.е. кагана — властвующего первосвященника). Однако ничто уже не могло остановить начавшегося отлива русского духовенства от побежденного на востоке Европы католического Христа к Христу православному.

Хотя в 1453 году малоазиатские османы отняли у греков Царь-Град и основали в Европе свою Оттоманскую (по-русски Турецкую) империю, они все же оставили восточное православие неприкосновенным в своей стране, как религию политически союзную с магометанством в его борьбе с католическими орденами. А потому вполне естественно и понятно, что и Московский великий князь Иоанн III в 1480 году тоже перестал, наконец, платить дань так называемой Татарской Золотой Орде (а по нашей терминологии — Татрскому Золотому Ордену) при активной помощи никого другого, как магометанина, Крымского хана Менгли-Гирея, завязавшего с Москвою против крестоносцев дружеские отношения с 1474 года, через двадцать лет после занятия османами Царь-Града и прекращения наступательного движения воинственного католицизма в восточной Европе.

С обычной точки зрения этот союз совершенно непонятен, да и ненужен, потому что только сумасшедший московский царь стал бы выражать покорность и возить дань какому-то степному хану близ Каспийского моря, от столицы которого вслед затем не осталось даже и следа, так что археологам XIX века долго пришлось мучиться в поисках, раньше чем кто-то предложил им ни на чем, кроме отчаянья, не основанную догадку, что «могучая столица Золотой Орды» должна быть не иначе как «около городка Царева» (теперь Ленинск) на левом берегу предкаспийского ответвления Волги, и что уничтожил ее никто иной, как тот же единоверец ее ханов, только что упомянутый Менгли Гирей[424] в 1502 году, рассердившись на своих отдаленных соплеменников и единоверцев. Таким же мало убедительным способом и современная нам «Сарай-чиковская станица» на реке Урале была в XIX веке признана за «Новый Сарай» (Сарвил Джадид) «Ногайского хана Золотой Орды». Не смотря на свое могущество, — говорят нам, — и этот сарай был разрушен какой-то «Компанией беглых казаков» в 1580 году, так что потомки их и живут теперь на его позабытом всеми месте...

Читатель видит сам, что все эти события более, чем удивительны: они просто невозможны, а потому нам остается только решить, почему и как «татарское иго» перенесено с Запада на Восток?

Но ответ на это не труден. И я уже его давал.

Таблица XVI. Появление имени Иоанн среди европейских властелинов, начиная со времен крестовых походов и его последующая вульгаризация

Глава III. Откуда железный витязь (Тимур) и его мимолетная феодальная империя в Средней Азии?

Тимур (Тамерлан)[425] — один из величайших мировых завоевателей, родился 11 марта 1336 года в городе Кеше (ныне Шахрисябз в Бухарском ханстве) или его окрестностях; происходил из отуреченного монгольского племени Барулас. Во время малолетства Тимура произошло распадение джагатайского государства в Средней Азии. В Мавераннехре с 1346 года власть принадлежала тюркским эмирам, и возводившиеся ими на престол ханы правили только номинально. Монгольские эмиры в 1348 году возвели на престол Туклук-Тимура, который стал править в Восточном Туркестане, Кульджинском крае и Семиречье. Первым главой тюркских эмиров был Казаган (1346-58). Тимур первоначально был главой шайки разбойников, образовавшейся в смутное время. С ней он вступил на службу к владетелю Кеша Хаджи, главе племени Барулас. В 1360 году Мавераннехр был завоеван Туклук-Тимуром; Хаджи бежал в Хорасан; Тимур вступил в переговоры с ханом и был утвержден владетелем Кеша, но должен был удалиться после ухода монголов и возвращения Хаджи. В 1361 году хан снова занял страну; Хаджи снова бежал в Хорасан, где был убит; Тимур был утвержден владетелем Кеша и одним из помощников монгольского царевича Ильяс-ходжи (сына хана), назначенного правителем Мавераннехра. Тимур скоро отделился от монголов и перешел на сторону их врага Гусейна (внука Казагана); некоторое время они с небольшим отрядом вели жизнь искателей приключений; во время одной стычки в Сеистане Тимур лишился двух пальцев на правой руке и был тяжело ранен в правую ногу, отчего стал хромым (прозвание «хромой Тимур» — Аксак Тимур по-тюркски, Тимур-лонг по-персидски, отсюда Тамерлан). В 1364 году монголы были вынуждены очистить страну; правителем Мавераннехра сделался Гусейн; Тимур вернулся в Кеш. В 1366 году Тимур восстал против Гусейна, в 1368 году помирился с ним и снова получил Кеш, в 1369 году снова произвел восстание. В марте 1370 года Гусейн был взят в плен и убит в присутствии Тимура, хотя и без прямого его приказания. 10 апреля 1370 года Тимур принял присягу от всех военачальников Мавераннехра. Подобно своим предшественникам, он не принял ханского титула и довольствовался званием «великого эмира»; ханами при нем считались потомок Чингисхана Суюргатмыш (1370-88) и его сын Махмуд (1388-1402). Тимур избрал своим местопребыванием Самарканд и украсил его великолепными постройками. Первые годы своего единодержавного правления Тимур посвятил установлению порядка в стране и безопасности на ее границах (борьба с мятежными эмирами, походы на Семиречье и Вост. Туркестан).

В 1379 году был завоеван Хорезм (ныне Хивинское ханство); с 1380 года начались походы на Персию, вызванные, по-видимому, только завоевательными стремлениями (изречение Тимура: «все пространство населенной части Мира не стоит того, чтобы иметь двух царей»); впоследствии Тимур выступал также представителем идеи государственного порядка, необходимого для блага населения и невозможного при существовании целого ряда враждебных друг другу мелких владетелей. В 1381 году был взят Герат; в 1382 году правителем Хорасана был назначен сын Тимура, Мираншах; в 1383 году Тимур опустошил Сеистан. В зап. часть Персии и прилегающей к ней области Тимур совершил три больших похода —так наз. «трехлетний» (с 1386 года), «пятилетний» (с 1392 года) и «семилетний» (с 1399 года).

В первый раз Тимур должен был вернуться обратно, вследствие нашествия на Мавераннехр золотоордынского хана Тохтамыша в союзе с семиреченскими монголами (1387). Тимур в 1388 году прогнал врагов и наказал хорезмийцев за союз с Тохтамышем, в 1389 году совершил опустошительный поход вглубь монгольских владений до Иртыша на Север и до Большого Юлдуза на Восток, в 1391 году — поход на золотоордынские владения до Волги. Эти походы достигли своей цели, так как после них мы уже не видим нашествий степняков на Мавераннехр. Во время «пятилетнего» похода Тимур в 1392 году завоевал прикаспийские области, в 1393 году — западную Персию и Багдад; сын Тимура, Омар-шейх, был назначен правителем Фарса, Миран-шах — правителем Азербайджана и Закавказья. Нашествие Тохтамыша на Закавказье вызвало поход Тимура на южную Россию (1395); Тимур разбил Тохтамыша на Тереке, преследовал его до русских пределов (где разрушил Елец), разграбил торговые города Азов и Кафу, сжег Сарай и Астрахань; но прочное завоевание страны не имелось в виду, Кавказский хребет остался северной границей владений Тимура. В 1396 году он вернулся в Самарканд и в 1397 году назначил своего младшего сына Шахруха правителем Хорасана, Сеистана и Мазандерана.

В 1398 году был предпринят поход на Индию; по дороге побеждены горцы Кафиристана; в декабре Тимур под стенами Дели разбил войско индийского султана (дин. Тоглукидов) и без сопротивления занял город, который через несколько дней был разграблен войском, причем Тимур сделал вид, что это произошло без его согласия.

В 1399 году Тимур дошел до берегов Ганга, на обратном пути взял еще несколько городов и крепостей и вернулся в Самарканд с огромной добычей, но не расширив своих владений. «Семилетний» поход первоначально был вызван сумасшествием Мираншаха и беспорядками во вверенной ему области. Тимур низложил своего сына и разбил вторгшихся в его владения врагов. В 1400 году началась война с османским султаном Баязетом, захватившим город Арзинджан, где правил вассал Тимур, и с египетским султаном Фараджем, предшественник которого, Баркук, еще в 1393 году велел убить посла Тимура.

В 1400 году Тимур взял Сивас в Малой Азии и Халеб (Алеппо) в Сирии (принадлежавшей египетскому султану), в 1401 году — Дамаск. Баязет был разбит и взят в плен в знаменитой битве при Ангоре (1402). Тимур разграбил все города Малой Азии, даже Смирну (принадлежавшую Иоаннитским рыцарям). Западная часть Малой Азии в 1403 году была возвращена сыновьям Баязета, в восточной были восстановлены низложенные Баязетом мелкие династии; в Багдаде (где Тимур восстановил свою власть в 1401 году, при чем погибло до 90 000 жителей) был назначен правителем сын Миранишаха, Абу-Бекр, в Азербейджане (с 1404 году) — другой сын его, Омар.

И так везде. Все походы сопровождаются грабежами, разорениями, убийствами. Зачем спрашивается? А затем, чтобы поломанное, растоптанное, уничтоженное передать в управление детям. Очень великодушно. В чем же здесь проявляется его описываемая ниже мудрость? Откуда же после этого могут взяться несметные богатства? Да неоткуда им взяться, все это просто миф.

«В 1404 году Тимур вернулся в Самарканд и тогда же предпринял поход на Китай, к которому начал готовиться еще в 1398 году; в тот год им была построена крепость (на границе нынешней Сырдарьинской обл. и Семиречья); теперь было построено еще другое укрепление, в 10 днях пути дальше к востоку, вероятно около Иссык-Куля. Тимур собрал войско и, в январе 1405 году, прибыл в город Отрар (развалины его — недалеко от впадения Арыса в Сырдарью), где заболел и умер (по словам историков — 18 февраля, по надгробному памятнику — 15-го). Карьера Тимура во многом напоминает карьеру Чингисхана: оба завоевателя начали свою деятельность как предводители набранных ими лично отрядов приверженцев, которые и потом оставались главной опорой их могущества».

И не удивительно, так как копируют они по всей видимости одни и те же события.

«Подобно Чингисхану, Тимур лично входил во все подробности организации военных сил, имел подробные сведения о силах врагов и состоянии их земель, пользовался среди своего войска безусловным авторитетом и мог вполне полагаться на своих сподвижников. Менее удачен был выбор лиц, поставленных во главе гражданского управления (многочисленные случаи наказания за лихоимство высших сановников в Самарканде, Герате, Ширазе, Тавризе). Различие между Чингисханом и Тимуром определяется большим образованием последнего. Тимур не получил школьного образования и был неграмотен, но, кроме своего родного (тюркского) языка, говорил по-персидски и любил беседовать с учеными, в особенности слушать чтение исторических сочинений; своими познаниями в истории он привел в изумление величайшего из мусульманских историков, Ибн Халдуна (и не удивительно, ведь голова дорога и историкам); рассказами о доблестях исторических и легендарных героев Тимур пользовался для воодушевления своих воинов. Постройки Тимура, в создании которых он принимал деятельное участие, обнаруживают в нем редкий художественный вкус. Тимур заботился преимущественно о процветании своего родного Мавераннехра и о возвышении блеска своей столицы — Самарканда, где были собраны из разных стран представители всех отраслей искусства и науки; только в последние годы им принимались меры для поднятия благосостояния других областей государства, преимущественно пограничных. В отношении Тимура к религии виден только политический расчет. Тимур оказывал внешний почет богословам и отшельникам, не вмешивался в управление имуществами духовенства, не допускал распространения ересей (запрещение заниматься философией и логикой), заботился о соблюдении его подданными предписаний религии (закрытие увеселительных заведений в больших торговых городах, несмотря на крупный доход, доставлявшийся ими казне), но лично не отказывал себе в запрещенных религией удовольствиях и только во время предсмертной болезни велел разбить принадлежности своих пиров. Чтобы оправдать свою жестокость религиозными мотивами, Тимур в шиитском Хорасане и в прикаспийских областях выступал поборником правоверия и истребителем еретиков, в Сирии — мстителем за обиды, нанесенный семье пророка. Устройство военного и гражданского управления определялось почти исключительно законами Чингисхана; впоследствии богословские авторитеты отказывались признать Тимура правоверным мусульманином, так как законы Чингисхана он ставил выше предписаний религии. В жестокостях Тимура, кроме холодного расчета (как у Чингисхана), проявляется болезненное, утонченное зверство, что, может быть, следует объяснить физическими страданиями, которые он переносил всю жизнь (после раны, полученной в Сеистане). Той же психической ненормальностью страдали сыновья (кроме Шахруха) и внуки Тимура, вследствие чего Тимур, в противоположность Чингисхану, не нашел в своих потомках ни надежных помощников, ни продолжателей своего дела. Оно оказалось, поэтому, еще менее долговечным, чем результат усилий монгольского завоевателя, а власть в орде перешла к Тохтамышу, который при поддержке Тамерлана, соединил под своею властью орды Синюю и Золотую. В 1382 году он разгромил Россию. В последовавшей затем борьбе с Тамерланом Тохтамыш был побежден, после чего Тамерлан разорил Астрахань, сжег Сарай, двинулся в Рязанскую землю, но от Москвы повернул назад, не причинив ей никакого вреда. Россия вошла в состав империи Тамерлана, который сам назначал ханов в орду; но ханы эти не имели своей партии в Сарае и не могли там долго держаться, тем более, что Тохтамыш и его сыновья начали производить смуту в орде. В это время там усилился темник Едигей, который убил Тохтамыша, в 1407 году».

О России, в частности, существует легендарная история хождения Тамерлана на Русь и с точки зрения приведенной выше биографии совершенно необъяснимая.

«В 1395 году Восточной России грозила страшная беда. Тамерлан, победив Тохтамыша, перешел Волгу и овладел Ельцом. Москва была в ужасе; но еще живы были сподвижники Димитрия Донского на Куликовом поле. Московские бояре не пришли в отчаяние, собрали полки и уговорили встать во главе ополчения, чтобы с оружием в руках встретить грозного врага. Но Тамерлан, простояв недели две в земле Рязанской и опустошив страну в верховьях Дона, отступил. Причину отступления восточные историки приписывают приближению осени (отступление начато 26 августа)». Это о войске, которое воевало и летом и зимой. «Благочестивое предание повествует, что отступление Тамерлана произошло в тот день, когда в Москву принесли икону Богоматери из Владимира».

Вот такое описание дает нам Брокгауз и Эфрон о жизни и деяниях «Железного воина».

Вся история о Тимуре вполне очевидно делится на две части. Первая — описывает его деяния в качестве простого наемника. Вторая — начинается с описания его переезда в Самарканд уже в качестве полновластного правителя. Причем формально эти части почти не связаны. В первой Тимур один из многих, во второй — единственный. Впечатление от всей этой биографической истории такое, как если бы поругались жители двух тамбовских деревенек, одна из которых победила, и предводитель победителей пошел и взял Москву. Если все же поверить в эту историю, возникает такой, например, вопрос: за ради чего все эти бесконечные походы? Ради того, чтобы «... и украсил его (Самарканд) великолепными постройками», «... возвышения блеска своей столицы — Самарканда, где были собраны из разных стран представители всех отраслей искусства и науки».

Но ведь в Самарканде того времени не было административных зданий. Большинство же городов Средней Азии напоминают скорее религиозные центры. И почему царство Тимура мгновенно лопнуло после его смерти, не оставив сколь-нибудь заметного материального следа. Нет на эти и другие вопросы сколько-нибудь вразумительного ответа. А вот описание его личных качеств, и в особенности знание греческой мифологии в купе с его именем вполне указывает на его крестоносное происхождение. Это ставит многое на свои места. Обстоятельства похода на Русь, войны с Османской империей и неясные в другом контексте поход в Индию и несостоявшийся поход в Китай.

Так же мало понятна деятельность Тимура как восточного правителя с точки зрения чисто военной. Ведь чтобы вести успешную военную деятельность и властвовать на значительной территории, необходимо иметь хорошо вооруженную и материально обеспеченную армию.

Следовательно, Тимур должен был, как и предшествующие ему завоеватели, владеть всеми видами современного на ту пору оружия. И такая успешная военная деятельность должна была опираться на подготовленное и хорошо вооруженное войско. Где же Аксак Тимур взял оружие, выкованное из железа, не говоря уже о доспехах, которые он по всей видимости носил исходя из его прозвища — Тимур (железный) и его воины тоже. Взять такое оружие и доспехи в необходимых количествах для его войска на территориях подвластных ему было негде. Так как даже в Европе того времени, экономически несравненно более развитой, чем страны востока, железо и как сырье, и как изделие было дорого. Хотя понятное увлечение рудным делом в Богемии и Моравии, основных центрах железоделания того периода, привело к тому, что чешское правительство было вынуждено в 948 и 1153 гг. ограничивать занятие горной промышленностью, так как население стало пренебрегать земледелием. За производством металлов стояла огромная масса населения, которая обслуживала процесс его получения, а за ними множество людей разных специальностей, от производителей продовольствия до ремесленников, которые обслуживали первых.

При этом в Европе были постоянные междоусобицы и походы крестоносцев на восток, требовавшие постоянного воспроизводства металлов и товаров, сделанных из них. Этого же требовала и гражданская жизнь населения. Вот какова реальная историческая картина. Она же была зеркально отражена на восточные страны, где и сейчас — в XX веке — убери от туда все европейское, и останется голая пустыня. А уж в XIV веке конечно же эти страны представляли из себя территории, населенные полудикими кочевниками и немногими оседлыми по оазисам племенами, способными прокормить только себя.

Официальная история, как сказано, например, у Брокгауза и Эфрона, говорит нам к тому же, что города, которые они покоряли, подвергались тотальному разграблению и избиению местного населения, причем многократно. Даже если принять версию о том, что области, в которые приходил «завоеватель» азиатского склада, до него и процветали торговлей и ремеслами, то после разграблений нужно время, чтобы восстановить разрушенное, а из тех исторических ссылок, которые мы имеем, видно, что набеги происходили столь часто, что реально восстановить хозяйство за столь короткое время, т. е. время между набегами, невозможно. А то что мы видим на востоке — это череда сплошных войн и разрушений. И отсутствие даже по источникам заметной созидательной деятельности. Так с кем и за что всю свою жизнь воевал Тимур, если уже до него было все разграблено и превращено в пыль. Ведь чтобы создать, нужно времени гораздо больше, чем разрушить. Поэтому не мудрствуя лукаво скажем, что из анализа политической и экономической обстановки жизнь и деятельность «Железного витязя» не что иное, как преломление завоевательных походов крестоносных орденов в восточные страны и описанные на свой лад в немногочисленных культурных центрах востока возможно созданных теми же завоевателями для местного населения в более поздние времена.

Официальная история Тимура была написана еще при жизни его, сначала Али-бен Джемал-ал-исламом (единственный экземпляр — в ташкентской публичной библиотеке), потом Низам-ад-дином Шами (единственный экземпляр — в британском музее). Эти сочинения были вытеснены известным трудом Шереф-ад-дина Иезди (при Шахру-хе), переведенным на французский язык («Histoire de Timur-Вес», P., 1722). Труд другого современника Тимура и Шахруха, Хафи-зи-Абру, дошел до нас только отчасти; им воспользовался автор второй половины XV в., Абд-ар-Реззак Самарканди (сочинение не издано; много рукописей). Из авторов (персидских, арабских, грузинских, армянских, османских и византийских), писавших независимо от Тимура и Тимуридов, только один, сирийский араб Ибн-Арабшах, составил полную историю Тимура («Ahmedis Arabsiadae vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia», 1767-1772). Ср. также F. Neve, «Expose des guerres de Tamerlan et de Schah-Rokh dans l'Asie occidental, d'apres la chronique armenienne inedite de Thomas de Madzoph» (Брюссель, 1859). Подлинность автобиографических записок Тимура, будто бы открытых в XVII в., более чем сомнительна. Из трудов европейских путешественников особенно драгоценен дневник испанца Клавихо («Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403-1406 гг.», текст с переводом и примечаниями, СПб., 1881, в «Сборнике отделения русского языка и словесности Имп. Акд. Наук», Тимур, XXVIII, № 1). Строго научного исследования о Тимуре и его эпохе до сих пор нет; о попытках различных историков дать характеристику Тимуру — см. Н. Остроумов, «Уложение Тимура» (Казань, 1894, предисловие).