Гудок заводской котельной надрывался до тех пор, пока площадь перед главными воротами не была до отказа забита народом. На тревожный зов прибежали подкатчики и канавные, завальщики и обрубщики, даже кое-кто из подручных сталеваров, выскочив из душного, пропитанного чадом мартеновского, становился неподалеку, чтобы и речь послушать, и от печи особенно не отлучаться.
На самодельную трибуну поднялся председатель рабочего совета завода. Оглядев собравшихся, он выкинул высоко над головой руку, и тотчас оборвался гудок, словно председатель движением своей руки перекрыл доступ пара.
— Товарищи! — произнес он первое слово, и все мгновенно почувствовали, что случилось непредвиденное, что не зря они бросили свое рабочее место. Сейчас здесь, у проходных, решается их судьба, судьба завода, а может, города. Так думал и молодой слесарь Роман Лебедев. — Товарищи! Сегодня ночью на город напали три эшелона анархистов…
Площадь колыхнулась, выдохнула единой глоткой досадливое «у у-у», а вслед за тем проклятья.
— Эта черная контра стремится пробиться к центру города. Красная гвардия с трудом сдерживает натиск банд. Нужна наша помощь. Многие из вас уже принимали участие в таких операциях…
Роман сразу вспомнил февраль, когда он, едва успев переступить порог цеха, был зачислен в отряд самообороны как сознательный пролетарский элемент, член клуба рабочей молодежи. Уже через день их отряд был брошен в пожарном порядке на станцию Разгуляевка, куда удалось прорваться одному эшелону, следовавшему с Кавказского фронта… Начиная с конца семнадцатого года через Царицын с юга и запада возвращались с фронтов домой солдаты и офицеры, бросившие передний край. Иногда целыми полками, с боевым оружием: пушками, пулеметами, винтовками. Зачем оружие дезертирам? — задумались в центре и дали по железнодорожным веткам строжайший приказ: эшелоны с оружием на Дон, в центральные губернии и за Урал не пропускать.
Но всякому известно, что приказ легче отдавать, чем его выполнять. Тут Царицынскому губкому партии, военному комиссариату и сотрудникам Чрезвычайной комиссии работы было невпроворот.
Поезда шли днем и ночью, на закате и на рассвете. И каждый нужно было встретить, проверить и лишь после этого поднять зеленый — жезл семафора или, напротив, на всех стрелках зажечь красные фонари. На станциях неусыпно дежурили красные политкомы, агитаторы. Эти, как правило, начинали разговор с теми, кто, навоевавшись, спешил домой. Конечно же ни о каком ленинском призыве «Социалистическое отечество в опасности!» они не слышали, что немцы прут на Питер, им чаще всего казалось ложью, что на Дону Алексей Каледин поднимает вольницу против Советов — наветом на славного казачьего атамана… Словом, как правило, ехала темнота. И эта часть после соответствующей прочистки мозгов и просветления глаз с пониманием относилась к распоряжениям новой власти.
Но встречались и такие эшелоны, на которых не только слово агитаторов не влияло, даже пулеметы и винтовки, направленные на вагоны, оказывались своеобразным красным лоскутом для быка. С особой яростью отбивались от красноармейцев те, кто знал истинное положение вещей, кто спешил на помощь притаившейся контре в Петрограде, Москве, в Новочеркасске, Одессе, Астрахани, Баку…
С еще большим остервенением сопротивлялись эшелоны, на вагонах и паровозах которых устрашающе-нелепо висели черные знамена с белыми черепами и транспаранты с афоризмами, вроде «Анархия — мать порядка». По пути следования анархисты беспощадно грабили склады, магазины, банки, церковные приходы, словом, как саранча, сметали все, что можно было погрузить в вагоны и увезти…
Все эти тонкости Роман Лебедев узнал позже, а тогда в Разгуляевке он впервые понял, что такое классовый враг и как он умеет драться за свое добро, вернее, за добро, присвоенное им. И если бы не бронепоезд «За мировую революцию», может быть, эшелон пробился бы на Иловлю. Такие же задания отряд молодых металлистов выполнял и в марте, апреле. У ребят все больше вырабатывалось навыков, они стали, прежде чем оцеплять эшелон, применять смекалку, хитрость, делали все, чтобы с меньшей кровью задержать состав, а если нужно было — разгромить банду. Жаль, что в отряде Романа таких ребят после каждой успешной операции становилось все меньше и меньше. И это было обиднее всего. Умирали замечательные товарищи, молодые, здоровые, жизнерадостные, полные прекрасной мечты о светлом завтра. Правда, на их место становились тут же новые добровольцы. И в этом смысле цепь не теряла звенья, не рассыпалась, но ведь это были новые, необученные, необстрелянные…
Все те операции, о которых вспоминал Лебедев, проводились отрядами разных цехов завода, чаще всего поочередно. А чтоб гудком поднимать весь завод — такое было впервые после ноябрьских дней семнадцатого года.
Прежние банды, анархиствующие составы, даже явные контрреволюционеры были заинтересованы в одном — любой, ценой пробиться через советские кордоны, а эти банды вели себя не совсем обычно. На требование властей сложить оружие ответили ультиматумом: или вы беспрепятственно пропускаете нас, или мы захватываем город и стираем его с лица земли.
Подобные ультиматумы редко, но предъявлялись и прежде. Но тогда они исходили от отчаявшихся параноиков, явных шизиков, располагающих одной, двумя батареями, дюжиной пулеметов, сотнями штыков. Сегодня картина была несколько иной: три эшелона небезызвестных в мире анархии вождей — Петренко, Воронова и Маруси Богуславки, растянувшиеся от Купоросной балки до Ельшанки, поставили задачей не унести ноги, а ни больше, ни меньше — стереть с лица земли город. Такого конца ему не сулил даже верховный атаман Дона генерал Краснов.
Пока в городском Совете и штабе фронта решали, как быть, эшелоны, разгрузив батареи и пулеметные тачанки, ударили по поселку. Они довольно легко смяли малочисленные заградотряды, погнали их к Верхней Ельшанке и Царицыну.
Через час эшелоны подошли к станции Владикавказская. До центра оставалось не более трех верст.
На помощь Красной гвардии были брошены отряды с ближайших заводов — лесопильного, мыловаренного, гвоздильного.
К ночи наступило относительное затишье. Враги не решились на штурм глубокого и широкого оврага поймы реки Царицы. Но с рассветом они вновь начали обстрел города и пошли приступом на железнодорожный мост. И хотя их атаки пока не увенчались успехом, штаб обороны призвал к всеобщей мобилизации.
— Товарищи! — вновь выкрикнул председатель. — Над городом нависла смертельная угроза. Всех, кто способен носить винтовку, мы зовем на поддержку Красной гвардии. Поможем, товарищи, красногвардейцам разбить бандитов! Стройтесь повзводно у проходных и двигайтесь на станцию. Там вас ждет состав.
…В штабе обороны металлургов ждали. Вез промедления каждому вручили винтовку и патронташ. Стояли группами, курили, подгоняли ремни, щелкали затворами. И все время невольно прислушивались к выстрелам, долетающим со стороны Царицы. Ждали, когда же их бросят туда. Наконец кто-то крикнул: «Идет!» Еще не зная, кто идет и зачем идет, Роман на всякий случай приказал своему взводу:
— В две шеренги становись!
К нему подошел командир красногвардейского отряда завода Василий Иванович Чанов, который вчера ночью увел первый батальон в город.
— Ты за командира? — спросил Чанов, машинально протягивая руку Роману. Наметанным глазом окинул взвод. Крестовоздвиженскую церковь знаешь? Тогда — по четыре в ряд и на всех парах туда. Я сейчас дам задание другим и прибегу к тебе.
Чем ближе взвод подходил к реке, тем слышнее били в уши залпы винтовок, очереди пулеметов, а когда Лебедев перед железнодорожным мостом подал команду «вольно», с Дар-горы ударила батарея. Залп был не прицельный. Снаряды упали в заросли камышей, подняв высоко над поймой столбы дыма и грязи.
— Бегом, бегом, вперед! — приказал Роман, опасаясь, как бы второй залп не накрыл их на мосту.
Но теперь снаряды грохнулись где-то на улице пригорода. «Значит, не по нашему взводу и даже не по мосту», — с облегчением подумал Лебедев, мысленно намечая маршрут к церкви, величаво взобравшейся на пригорок.
За высокой железнодорожной насыпью были видны свежие следы боя: догорающие лачуги, вывороченные из земли деревья, окаймленные сизым пороховым налетом воронки. На бревнах вдоль забора каких-то мастерских сидели и лежали раненые. Увидев Романа с отрядом, они повеселели и охотно подсказали, как сподручнее приблизиться к Крестовоздвиженской церкви, занятой бандитами. От них же узнали, что анархисты еще держат в своих руках вокзал и прилегающие к нему улицы, а также всю железнодорожную ветку до самой Елыпанки.
Огородами, дворами добрались к домам, окружающим церковь. Но высунуться на улицу не было никакой возможности — каждый метр был пристрелян. Не спешили подставлять под пулю свою голову и те, кто разухабисто любил петь: «А смерть придет, помирать будем».
— Ну, Ромка, что предпримем? — спросил Чанов, неведомо как оказавшийся возле Лебедева. — В лоб ударим — без лбов останемся.
— Это я понял, — подтвердил мысль командира Роман. — Тут хитрость нужна, Василь Иваныч.
— Пока вокзал у них в руках, никакая хитрость не поможет, как уже давно продуманное и решенное, ответил Чанов. А станцию с такими силами мы не возьмем.
— Не возьмем. — согласился Лебедев. — Поэтому и надо какую-то хитрость применить. Загораясь идеей, сказал: — Пустить на них бронепоезд! Он на всех парах подскочит, бах, бах, из пушек и пулеметов.
— Эх ты, стратег, — дернул его за козырек картуза Василий Иванович. — Так они и подпустят бронепоезд. Выполняй задачу: не давай контре не только вылезти из логова, но и чтобы головы не высунули. Я — в другие изводы… В штабе сказали, что с южного участка сняли кавполк. Обождем чуток.
Это, конечно, хорошо — дождаться полк, получше самим что-либо придумать, хотел сказать уходящему командиру Роман, но понял, что раз конкретного в данную минуту он предложить ничего не может, самое благое — промолчать. Но мысли о военной хитрости не покидали Лебедева. И, как назло, ни одной дельной.
Когда он читал в журналах или газетах рассказы о георгиевских кавалерах, то там, как правило, герой за то и получал награду, что моментально оценивал обстановку и придумывал такой ход, который в считанные минуты решал успех операции. Особенно запомнился ему невероятный случай, когда один медведицкий казак Недорубов привел в свой штаб целый эскадрон австрийцев. Возвратился из разведки в то село, из которого вчера вечером ушел. Возвратился и ничего не может понять: ни тебе сторожевых пикетов, ни караула при штабе, ни патруля на улицах. Вроде все сквозь землю провалилось. Зашел к хозяйке, где квартировал. Та рассказала, что ночью его часть передислоцировалась в соседнее село, потому получили командиры секретную бумагу; будто австрияки обошли русских со всех сторон и у тех не было выбора: либо в плену оказаться, либо отступить. Сел Недорубов на завалинку, закурил и, должно, прикорнул, потому как не слышал, когда и кто подъехал ко двору. Открыл глаза, а за забором голоса. Прислушался — не по-русски лопочут. Но в разговоре чувствуется настороженность и сомнение. Плохо понимал неродную речь казак, но кое-какие слова за время войны запомнил. Про какое-то окружение толкуют. Ну, логически рассудил Недорубов, если бы они нас окружили, почему сами такие осторожные? Тут что-то не то. Выглянул в щелку. Трое. Хорошо бы их прихватить, решил казак и, перекрестясь, выскочил за калитку с криком: — Хенде хох! Вы окружены!
Конники бросили поводья и вздернули руки вверх.
И в тот же миг увидал Недорубов, что прямо на него едет австрийский офицер в сопровождении эскадрона. Офицер кричит своим разведчикам, что. мол, тут происходит, а они ему в один голос:
— Мы окружены, господин лейтенант! Здесь засада!
Лейтенант, видно, пентюх был большой, потому что сразу дал команду эскадрону сложить оружие, чтобы избежать ненужного кровопролития. И все солдаты начали складывать к ногам растерявшегося Недорубова карабины и шашки. Когда оружие было сложено офицер спросил, какие будут дальнейшие распоряжения.
— Этих оставляем здесь, при трофеях, — распорядился казак, указывая на первых задержанных, — остальным следовать за мной.
Вскочил в седло облюбованного жеребчика, скомандовал: по коням! И, не оглядываясь, дал шпоры лошади. Думал, что ускачет от врагов, но не тут-то было. Те тоже в галоп. Он давит бока лошади, скорость прибавляет, а неприятель не отстает. Вот так и въехал Константин Недорубов в расположение своей части и привел за собой целый эскадрон.
Везет же людям! В который раз вспомнил этот случай Роман и — пожалел, что никакая подобная находка не приходит ему на ум. Ну ладно, как бы своей пустой фантазией не прозевать вылазку врага. Хотя не чувствуется, чтобы анархисты, укрывшиеся в самой церкви, ее пристройках и ближайших домах на той стороне улицы готовились к наступлению. Но тем не менее нужно всегда помнить, что враг коварен и хитер, он на любую подлость способен. Город решили смести с лица земли! Вот что значит люди без роду, без племени. Для них ничего святого в жизни нет. А если бы они знали, что это за город, в котором живет он, Роман Лебедев, может, дрогнуло бы у них сердце. Не от жалости, а от гордости за славу его. Может, и дожили мы до этих дней благодаря Царицыну. Сколько раз вставал он грудью на защиту государства Российского от нашествия кочевников-басурман. Сколько раз горели его крепостные стены, его деревянные избы. А он вновь поднимался на своем пепелище. Еще краше, еще могутнее. А какие люди побывали в нем! Столицей своей казацкой вольницы нарек Царицын Степан Тимофеевич Разин. И Петр Первый не объехал его стороной, собираясь в персидский поход. Емельян Иванович Пугачев бился у его стен. Сам Суворов несколько дней прожил в крепости…
Да что для них история! Палят в белый свет, то ли страху нагоняют на красногвардейцев, то ли самим страшно, что заварили кашу, а расхлебать не могут. Опять палят. Сколько же нужно иметь патронов, чтобы вот так, без остановки, стрелять и стрелять? Ведь когда-то должны они кончиться.