Люблю утром поваляться в постели. Особенно когда надо срочно куда-то идти. А когда никуда не надо спешить, то и по­давно. Я отдернул занавеску с оконца и опять плюхнулся на диван. Лежал и раздумывал.

Король и Сашка ни о чем не подозревают, Федотыч ко мне относится вроде бы неплохо, первый экзамен на толкучке я выдержал.

Теперь бы мне шашечку динамита — и в ту мастерскую. На худой конец сойдет и топор — тамагавк по-индейски.

Где она, эта проклятая мастерская? Подайте ее сюда немед­ленно, пока я полон сил после затяжного здорового сна! Живо все «раскурочу», что по-русски означает: пыль пойдет по зако­улочкам!

В сарай ввалился Славка:

—    Вставай. Айда на реку, дрыхало.

—    Выйдь на реку, чей стон раздается!.. — вскочил я.

Сейчас сбегаю домой пошамаю, а ты здесь посиди посторо­жи вверенные тебе заприходованные матценности на случай самовоспламенения, утруски и очень окислительных процессов.

—У тебя случайно голова не болит? — спросил Славка.

—Болит. — У меня голова что-то побаливала.

—От брехни, — с удовлетворением сказал Славка.

Я побежал завтракать, обкатывая по мозговым извилинам внезапно родившуюся идею.

Родители собирались в турпоход. Отец взял неделю в счет отпуска. Лето кончается, а осенью пойдет потоком с полей са­харная свекла — успевай поворачиваться.

На радость родителям, я умял пять котлет — почему роди­тели радуются, когда их отпрыски много едят? — и все раз­мышлял над своей внезапной гипотезой, то есть научным пред­положением. В моем случае можно даже сказать — предвиде­нием.

Хорошие мысли всегда приходят по утрам, когда тело еще не так стеснено одеждой. Зимой, например, мне вообще ничего путного в голову не приходит. Взять хотя бы древних римлян: наденут легкие сандалики, завернутся в тонкую простыню (в хитон, по-итальянски) и думают, думают... А загнать бы их за Полярный круг, напялить на них унты и медвежью доху — много бы они вам надумали.

Все началось с пустяка, со Славкиного вопроса: болит ли у меня голова. Ясно, болит, раз я попал в такую компанию. И в сердцах чертыхнулся про себя: пусть уж лучше головы болят у Федотыча, Сашкиного дядьки, Сашки и Короля!

От эт^го пожелания оставалось сделать только один шаг до моей идеи, гипотезы и предвидения. Что, если...

Все великие открытия совершаются с этого предположе­ния: что, если... Так был изобретен пароход, локомотив, само­лет, спутник и расческа. Пытливые умы всегда задавались воп­росом «что, если...».

А то! Дед Пихто!

Привел же меня Король без разрешения «крестного отца музыкальной мафии» Федотыча в сторожку. Почему бы и мне кого-нибудь не привести?

Я привожу Славку: тоже, мол, хочет поправить дефицит платежного баланса.

Славка приводит Нину: ей, дескать, надо свести концы с концами после покупки к осени польского плаща, тем более с капюшоном.

Нина, та приводит Клаву, чтобы она могла завести себе сберкнижку, которую спит и видит всю свою сознательную жизнь, ведь из всех тайн на свете она любит только тайну вкла­да, желательно крупного.

Клава приводит Свету — известную меломанку, мечтаю­щую об импортных дисках, как известно кусающихся в цене, по дешевке.

Света приводит Юрика, заявляющего, что на одну зарплату не проживешь!

Ошарашенный Федотыч тут же прикрывает свою лавочку и... укорачивает мой язык спецножницами для резки кровель­ного железа и колючей проволоки.

Жаль. Хорошая была идея.

...Я пожелал родителям счастливого пути, выслушал на­ставления на неделю, внимательно осмотрел харчи, заготов­ленные для меня впрок в холодильнике на время длительного отсутствия предков, получил пять рублей на хлеб, молоко и другие мелкие расходы, смахнул воображаемые слезы разлу­ки, затем затрясся от глухих рыданий, чем потряс родителей (мать уже хотела было отказаться от турпохода), и вернулся в сарай.

Славка уже изнывал от ожидания. По привычке он спро­сил, что именно я заглотил на завтрак.

—Изволил откушать скромно, — сообщил я. — Легкий стрелковый завтрак в Версале: спаржа, холодный цыпленок, три бутерброда с красной икрой, чашка черепахового бульона, сыр-бри, бокал игристого шампанского и три головки молодо­го чеснока.

—Фу! —- поморщился он. — Отвернись и не дыши.

—Котлеты без чеснока не бывают. Без него, запомни, толь­ко торт «Сказка», — справедливо заметил я. — Должен и сам знать.

—Я знаю, — сказал он. — Но не в таких же количе­ствах!

—Никто не запретит питаться красиво, — ответил я. — Резко возросший уровень жизни обязывает. Пять котлет дома метанул, как одну.

—Мне бы твой аппетит, — позавидовал Славка. — Я толь­ко две мисочки борща съел, а второе осилить не мог.

Знаю я его мисочки — емкостью с котел для целой пионер­ской дружины.

—Бедняжка, — пожалел я его. — Второе-то тебе зачем ?

—Большой расход энергии, — сказал Славка. — И гигие­на питания подчеркивает, что завтрак должен быть солидным. Завтрак съешь сам, слышал?.. Это вот плотно ужинать вред­но: страшные сны замучают.

...Мы пришли на пляж. Возле часовни, на том берегу, Саш­ка показывал своим приятелям приемчики.

Я невольно подумал: «Почему он их не привлек к бизнесу?»

И сам себе ответил: малолетки еще, только пятый класс за­кончили. Такие могут подвести нежданно-негаданно. На них полагаться нельзя в серьезном деле. По себе знаю, каким ло­пухом был в пятом классе.

Неожиданно я вспомнил о Вальке Портнове. Господи! Сто лет его не видел. С ним-то свободно можно было посоветовать­ся: он парень серьезный.

«Обстоятельный, — сказала бы покойная бабушка. — Рабо­тящий. Будущей жене подарок». И как я о нем забыл? Далее в секцию его не позвали. Наверное, обиделся смертельно?

—Зайдем к Вальке? — сказал я Славке.

Славка его тоже сто лет не видел.

Выяснилось, Валька на нас и не думал обижаться. Просто ему было некогда. Он затеял полную реставрацию деревянной галереи на втором этаже. Ему даже слепой дед помогал: при­держивал бруски, которые Валька отшлифовывал на само­дельном верстаке во дворе.

—Привет, — устало поздоровался с нами он, смахивая стружки с головы. — Вконец ухандокался. Некогда даже рыбу половить. Осень на носу, дожди пойдут...

Рыболов он был замечательный. Сядет на свою лодчонку, пустит впереди нее кружки с пескарями и сплавляется себе вниз по течению вдоль лопушков у бережка. По пять щук за утро брал! Иногда и на судачка фартило. Или заякорится на­против дома на быстряке и давай плотву таскать — только ус­певай наживлять распаренную пшеницу. Талант-самородок, гений.

—Чего ж ты нас на помощь не позвал? — удивлялся Слав­ка, глядя на ремонтные работы.

—А у вас что, два сезона каникул? — скептически сказал Валька. — Достаточно, что я один гроблюсь, — и он с удовлет­ворением оглядел дело рук своих.

Галерея уже была почти готова, кое-где он ее застеклил, превратил в большую веранду.

—Клёво! — похвалил его работу Славка.

—Как дзюдо? — с завистью спросил Валька.

—Мы тебя еще научим, когда освободишься, — пообещал я ему. — Наверстаешь.

—Осенью, осенью, — пробормотал Валька, намекая на из­вестный анекдот: «летом, летом». В этом анекдоте человек в пиджачишке, подбитом ветром, встречается жестокой зимой с приятелем в шубе. Приятель пристает к нему с расспросами про житье-бытье, а тот поспешно отвечает: «Летом, летом».

—Без понта, — заявил я, что на мальчишеском жаргоне означало: не обманываю.

Может быть, это словечко к нам из Древней Греции дока­тилось. Греки называли Черное море, кажется, Понтом: обман­чивым, переменчивым, коварным. Недаром оно и сейчас назы­вается Черным, а не Голубым, каким на первый взгляд ка­жется.

До обеда мы помогали Вальке, потом Славка затрусил до­мой. Биологические часы, которые находятся у него наверняка в желудке, подали ему обеденный сигнал точного времени. На­счет еды Славка придерживался железного распорядка. Даже в малолетстве во время землетрясения в Ташкенте (они с от­цом ездили туда на экскурсию), когда их завалило в шашлыч­ной, он не пропустил обед и смолотил шесть шашлыков. Сам его отец любил об этом рассказывать, восхищаясь самооблада­нием сына.

Валька объявил перерыв, разогрел деду обед, сервировал ему стол на свежем воздухе — нам есть не хотелось, — и мы пошли искупнуться, смыть трудовой пот и остудить мои мозоли. К Вальке мозоли не приставали — ладони у него были тверже камня.

К моему взволнованному рассказу Валька отнесся на удив­ление спокойно:

—Тебе больше всех нужно?

—Надо же Витьку спасать... — растерялся я.

—Кто тебе сказал? Он сам, как ты говоришь, не хочет.

—Потом благодарить будет, — вконец смешался я.

—Откуда ты знаешь? Идеалист ты, Леня, — определил меня Валька. — Всех стрижешь под свою гребенку. Мне бы твои заботы... Лучше не связывайся. Видать, этот Федотыч — еще тот Федот! «Все образуется», — говорил граф Лев Толстой.

Но мою затею отыскать и разгромить мастерскую Валька одобрил.

—Представляю себе их вытянутые рожи, — засмеялся он. — Не забудь меня пригласить на премьеру. Я такие хохмы люблю. Бегать жаловаться им не придется.

Я сразу воспрянул духом. С таким союзником, как Валька, море по колено!

—Не теряй времени. Действуй, сын мой, — по-отечески напутствовал он меня. — Черные стрелки уже проходят ци­ферблат.

—В темном подвале жулики сидят, — в тон ему отклик­нулся я, обернувшись уже издали.

Он вдруг остервенело замахал рубашкой и оглушительно засвистел. С ним случаются такие взрывы энтузиазма.

Помнится, весной у соседа была свадьба, и Валька встречал ее, приплясывая у ворот, и пронзительно дудел на детской ду­дочке, потешая всех. А на деле сам потешался.

...По пути домой я встретил местного гения со странной фа­милией Котодавченко. Ему было лет под пятьдесят, но он вся­чески молодился: носил гриву волос, в которых зияло пят­нышко разраставшейся лысины, цеплял на пиджак значок «Ну, погоди!» и щеголял в вытертых джинсах. День и ночь он сочинял афоризмы и отсылал их в «Крокодил», иные из них, к его удивлению, печатали. Он жил рядом с Валькой и любил приставать ко всем мало-мальски знакомым с просьбой оце­нить его шедевры по пятибалльной системе.

И сейчас он меня не упустил:

—Послушай-ка новенькое. — Достал из кармана сверну­тую трубкой школьную тетрадь без обложки, развернул и за­читал: — «Когда трамваи ищут новых путей, они сходят с рельсов». Как?

—На три с плюсом, — не оценил я.

Он обрадовался:

—Это Эмиль Кроткий сочинил. Я на вас, дураках, проверяю. Послушай мой: «Кибернетик — это инженер нечеловече­ских душ».

—Четверка, — попытался я его задобрить, чтобы увер­нуться из расставленных сетей.

—Погоди, — резко схватил он меня за руку, и я чуть бы­ло не применил приемчик. — «Живи хоть в подвале, лишь бы чердак работал!» А? Голова — понял?

—Пятерка! — завопил я, не найдя лучшего способа отвя­заться.

—«Ив темноте подземелья засияет солнце», — выстрелил он мне вдогонку еще одним афоризмом.

«Пророческий афоризм, — подумал я. — Все у меня вый­дет удачно. На пятерку с плюсом, по системе Котодавченко».

И все же пришлось во второй раз съездить на толкучку, чтобы снова предстать пред светлые очи Федотыча.

Я превзошел сам себя, продав двадцать пластинок. Такой рекорд необходимо было поощрить, и Сашка, видимо по при­казу свыше, пригласил меня ночью на чаепитие в кладбищен­скую сторожку.

Напрасно я выдул там шесть стаканов чаю: мастерскую мне так и не показали.

—В следующий раз не зовите, — капризно заявил я, рас­ставаясь с гостеприимным хозяином. — Ночью я иногда сплю, а не надуваю свой мочевой пузырь. Он у меня один.

—Он хотел взглянуть на... — нерешительно сказал Король.

Федотыч глянул на него, и тот умолк.

—Романтики, — Федотыч дружелюбно взъерошил мне во­лосы. — Ведь от своих у нас секретов нет? — спросил он ком­панию.

—Нет, — прогудел Сашкин дядька. — Свой парень. И язы­чок острый.

—Оттачиваю на друзьях, — кивнул я в сторону Короля и Сашки. — Держу порох сухим.

—Говоришь много, — попенял Федотыч.

—Зато много делаю, — намекнул я на те пластинки, ко­торые продал на толкучке. — Еще как следует не развернулся. Одни цветочки.

—А ягодки потом... Придется тебе показать, — сказал Федотыч. — Общественность, как я вижу, «за». Но уже позд­но. — Он ненатурально зевнул. — Завтра приходи, ангел мой.

—В последний раз, — предупредил я его. — Обиженный и оскорбленный, он уходил в свою берлогу коротать долгую ночь в одиночестве, которое нарушал лишь скрип запечного сверч­ка, вызывающего на свидание свою сверчиху.

Сашкин дядька часто-часто заморгал бегемотовыми глаз­ками.

А Федотыч разразился неправдоподобным смехом:

—Учись и ты, старик, красиво выражать свои убогие мыс­ли, — посоветовал он фотографу.

—Дурное дело не хитрое, — отмахнулся тот и выспренно произнес: — Вернувшись домой, он искупался в ванночке для проявителя, закрепился в другой и, фотоувеличив себя во весь рост, не поместился на собственной кровати, что привело к разлитию желчи и побагровению носа с волосатой бородавкой, доставшейся ему в наследство от неизвестных предков, ранее проживавших без прописки под Сен-Жерменским мостом, что напротив известного заведения с громким названием «Фоли- Бержер». Не спал он тоже всю ночь: гудели клаксоны «бьюи­ков» загулявших шалопаев и одинокий ветеран битвы при Сом­ме стучал деревянной ногой по брусчатке предместья. Приш­лось закрыть окно, — окончил свою тираду Сашкин дядя, не такой уж кретин, как могло показаться с виду такому идиоту, как я.

Своим последним «пришлось закрыть окно» он меня доко­нал, убив наповал и не сняв с меня тапочки.

Уже не выпендриваясь, я пожелал спокойной ночи и скром­но удалился с Королем и Сашкой.

—Что, слопал? — торжествовал Сашка. — У него библио­тека — закачаешься. Вся на макулатуру.

—Закачавшись, он рухнул, как поверженный бурей дуб, придавив бездомного кота, — пробормотал я. — И еще кого-то.

—Именно придавил. Именно дуб! — восхищался Сашка дядькой.

—А ты чего молчал, как король на именинах? — остано­вил я Витьку.

—Успеется... Тебе же обещали: завтра.

—Червонец заработал сегодня и не рыпайся, — процедил Сашка. — Не мальчик, а прямо киножурнал «Хочу все знать».

—По нам другой киножурнал плачет — «Фитиль», — не остался я в долгу.

—Смотри, как бы тебе фитиль не вставили, если будешь лезть на рожон, — предупредил Сашка.

—Надоели вы мне, — громко зевнул я, щепотью перекрес­тив рот. — Ох, грехи наши тяжкие.

Мы свернули за угол, и нас внезапно остановил, простите, милиционер.

—Чего по ночам шляетесь? — вежливо спросил он.

—Мы полуночники, — прикинувшись, сказал ему Ко­роль. — Лунатики-полуночники.

—Небось за яблоками лазали, — «догадался» дежурный.

—Вещдоки отсутствуют, — похлопал меня по животу Саш­ка. — Мы их съели.

—А запили шестью стаканами чаю без сахара. На клад­бище, — ввернул я.

—Геть по домам. Одна нога здесь, другая там! — заявил милиционер.

—А туловище осталось одиноко лежать посредине мосто­вой в серебристом свете луны, — посочувствовал я нам, «без­ногим».

И мы побежали прочь.

А милиционер нежно проверещал вслед свистком, чтобы прибавить нам скорость.

...В сарай я зашел только для виду. Выждал чуть и по­мчался к Вальке — советоваться. Он мне говорил, что спит на веранде.

Я разбудил Вальку и кратко обрисовал создавшееся поло­жение.

—Спи, — недовольно сказал он, накрылся одеялом с голо­вой и глухо добавил оттуда: — Завтра приходи.

Делать нечего, я побрел обратно. И недалеко от нашего двора увидал того же милиционера.

Вытянув руки вперед, как заправский лунатик, я с остекле­невшим взглядом, стараясь не моргнуть, двинулся к нему на­встречу. Я шел неумолимо прямо на него.

Он испуганно посторонился и кошачьим шагом двинулся за мной по пятам.

Я подошел к своему сараю. Не опуская левую руку, наша­рил правой ключ в кармане, отворил дверь, подошел к дивану, сделал по-военному четкий разворот, чуть не задев руками во­шедшего следом дежурного, рухнул на постель и захрапел.

Милиционер потоптался, мягко вышел и осторожно закрыл за собой дверь, чтобы меня не донимала яркая луна.

—Бедный ребенок, — донесся из-за двери его задумчивый голос.

Ничего себе «бедный»! Сегодня этот «ребенок» ни за что ни про что десятку ограбастал.

Преступный тип, а не лунатик.

У меня был знакомый лунатик. Хлебом не корми, дай по­ходить по крышам. Его даже коты за своего признавали. Идет он, лунатик, по крыше, а они, коты, за ним гуськом, как за ли­дером. Родителям приходилось своего непутевого на ночь в комнате закрывать, а на окне решетку ставить.

После этого он зачах и чуть не умер. В санатории для лунатиков его лечили электричеством. От лунатизма-то он избавился, но потом облысел.

С лунатиками шутки плохи, доложу я вам. Вот потому-то я и придуривался при встрече с милиционером.