Девушки отвернулись и вместе пошли по одной дорожке. Шаги Анджелы были широкими и ленивыми против коротких, быстрых, энергичных шажков Кэми, поэтому они практически не шли в ногу. За исключением тех случаев, видимо, когда это было важно.

Эш видел, что Кэми расправила плечи, и понял: даже если сейчас она и уничтожена, она восстановится. Если бы его отец только знал, как сильно Эш завидует тому, кто даже не был чародеем, он бы разочаровался в нем еще больше.

*

Он не только завидовал. Эш чувствовал себя одухотворенным. Он ушел из коридора, оставив открытыми двери, через которые вышли девушки, и пошел в комнату своего кузена, сначала медленно, а потом все быстрее. Их отношения никогда не станут такими же, как у Анджелы и Кэми, ведь между ними не могло пролечь связи, появившейся благодаря годам взаимной поддержки, но теперь они оба остались одни, и, возможно, могли стать кем-то друг для друга.

Джаред хотел перейти на сторону Роба не больше, чем сам Эш. Они оба были чародеями, а теперь еще и ни один из них не обладал источником. Вообще-то, ни у одного из них никого не осталось.

Эш подошел к комнате Джареда. Он постучал в дверь, но, не получив ответа (вполне возможно, Джаред и не слышал о том, что такое стучаться в дверь; казалось, что он был вообще слабо проинформирован о хороших манерах), аккуратно ее толкнул, позволив двери распахнуться.

В комнате было темно, словно в пещере. Шторы были задернуты. На кровати на корточках сидел Джаред. Эш едва его видел, различая лишь очертания его фигуры, судя по которым, Джаред готов был вскочить, и его странные, настороженные глаза.

— Значит, узнал уже, что моя мать ушла, — произнес Джаред бесцветным голосом.

— Ушла? Куда?

В то же мгновение, когда слова сорвались с языка, Эш понял, насколько глупо они прозвучали, насколько наивно и совершенно уязвимо. Именно поэтому он осторожно следил за всем, что говорил. Слова напоминали плохих любовников, которым нужны были лишь острые ощущения: либо ты используешь слова так, как выгодно тебе, либо они тебя предадут.

Джаред не сказал: «К твоему отцу» или «Мне жаль». Он не приложил никаких усилий, чтобы смягчить удар, и это доказало: если ты покажешь свою уязвимость, это ничем не поможет.

Он взглянул на Эша и презрительно проговорил:

— А ты как думаешь?

Эш отвел взгляд, не в силах вынести тяжести презрения Джареда, а потом сглотнул и снова посмотрел на него.

— Я хотел поговорить, — сказал он.

— А я не хочу разговаривать, — ответил Джаред. — И не захочу. Никогда.

— Мы можем просто...

— Поговорить? — спросил Джаред. — Хорошо, раз ты так настаиваешь. Давай поговорим о множествах определений слова «нет».

Джаред всегда был грубым и по отношению к Эшу вел себя холодно. В те редкие моменты, когда Джаред смягчался, он все равно грубил, но ухмылялся, отчего становился больше похожим на парня, чем на монстра, или смотрел на Кэми в поисках одобрения и подтверждения того, что не перегнул палку.

Сейчас же его ярость не казалась мальчишеской и даже холодной. Под взглядом Джареда Эш ощущал себя так, словно балансирует на канате, натянутом над огнем, и горит в сильном жаре.

— Дело в Кэми? — спросил Эш.

Джаред подтянул одну ногу к себе и положил руку на колено, а потом опустил на нее голову, словно не мог вынести собственного веса и ему необходима была пауза, даже если это означало выказать слабость.

— Заткнись, — произнес Джаред. Его голос заглушила прижатая к лицу рука.

— Девчонки ушли, — сказал Эш. — Полагаю, они больше не захотят тусоваться с нами. И, наверное, я не могу их в этом винить.

Джаред поднял голову и свирепо на него взглянул. В комнате было настолько темно, что ясно различимы были лишь холодные, бледные глаза Джареда, из мрака наблюдающие за Эшем. Ощущение было сродни тому, когда натыкаешься на непонятное создание, притаившееся в темноте, а его взгляд уже устремлен на тебя.

— Эш. Умоляю тебя, заткнись.

— Нет... — начал Эш. Он запустил пальцы в волосы и глубоко вдохнул.

Джаред поднялся в полный рост, обрамленный алыми бархатными занавесками, и рыкнул:

— Да.

— Я все говорю не так. Мне надо...

Неожиданно пошел дождь, словно камешками забарабанив по скрытым подоконникам. Эш передернулся. Он готов был поспорить, что дождь пошел при ясном и чистом небе.

— Больше у тебя нет неограниченного запаса магии, — сказал Эш в надежде, что Джаред не видел, как он передернулся. — Если используешь слишком много, причинишь себе вред.

— И отлично! — заорал Джаред. — Я хочу себе навредить! Хочу, чтобы мне было так больно, что я не смог бы даже думать и вспомнить, почему! Вот чего я хочу! Все, чего я хочу!

За бархатными шторами, такими же, как на кровати Джареда, раздался удар от распахнувшихся окон, и Эш услышал, как они раскололись, выбитые ветром. Словно паруса в шторм, шторы надулись, втянувшись в оконный проем, а потом резко метнулись в комнату взрывом цвета: красные знамена, подсвеченные неземным светом молний, за которыми не последовало раскатов грома.

— А теперь пошел вон.

*

Эш вернулся в спальню своей матери, потому что казалось, будто ему больше некуда было идти.

Её там не было.

Эш замер на мгновение, уставившись на смятую подушку и лунный свет, падающий туда, где она лежала. А потом помчался туда, куда, он знал наверняка, она бы отправилась, проснувшись.

Он не мог перестать думать. Слова мысленно сталкивались друг с другом, словно дети, которые бегут слишком быстро и падают друг на друга: «А что, если она тоже ушла к отцу? Что, если папа был прав, и, подумав, как только появилась такая возможность, она поняла, что чародеи должны править городом, потому что были рождены для этого. А несколько смертей по сравнению с той властью, которую они могли получить и использовать, были ничем».

Сила его собственного страха при этой мысли потрясла Эша. Он подумал, что если его мать приняла решение уйти с отцом, то этот выбор казался бы ясным — Эшу тоже пришлось бы уйти за ней. Но Эш все еще не мог быть тем, кем хотел видеть его отец. Он все еще не хотел...

Его мать стояла в комнате тети Розалинды. Перед своим уходом тетя Розалинда заправила кровать, разгладила подушку. Она не взяла с собой всю одежду: дверь в гардероб была наполовину открыта, и из него, словно пугливые призраки, выглядывали изрядно поношенные длинные платья. Она забрала свои украшения, бутылочку духов, которую держала на своем столике, и отданные ей его матерью фамильные золотые гребни, инкрустированные листьями и драгоценными камнями в форме фруктов. Эш понял и сглотнул болезненные ощущения, принесенные этой мыслью: женщина забрала свои прелестные вещицы, свои лучшие вещицы, то, что нужно ей, когда хочется впечатлить мужчину. Записки она не оставила.

Его мать не бросилась в рыданиях на кровать. Даже не присела. Она просто стояла, принимая случившееся. С босыми ногами и в помятой блузе. Её подрезанные волосы ниспадали белокурыми пучками вокруг лица.

Ему хотелось сказать: «Мама, ты в порядке?», хотелось радоваться оттого, что она в безопасности, но ее взгляд в его сторону очень ясно говорил, что она не желает его внимания или озабоченности, и сегодняшним вечером ни у кого из них нет шанса порадоваться.

— Она опять ушла, — сказала его мать.

Эш молча кивнул.

Она долго не глядела на Эша. Она оглядывала все, что оставила ее сестра, каталогизируя глазами эти вещи, чтобы обнаружить то место, где у неё и её сестры все пошло не так.

Эш не встречался со своей тетей Розалиндой, пока ему не исполнилось семнадцать, но он и его родители провели всю свою жизнь, колеся по Америке в её поисках. Его тетя всегда символизировала собой возвращение домой, образ надежды и счастья. А теперь она исчезла.

— Когда она ушла первый раз, сбежала с каким-то мужчиной и родила ребенка в чужой стране вдали от любви, у меня ушло столько времени, чтобы найти её, потому что я искала её в тех местах, где природа процветала. Но она осела в городе с высокими башнями, где не могла видеть небо, и таким количеством металла, которое создало клетку для ее магии. Ей хотелось отравить себя, лишить себя могущества. Она так сильно себя ненавидела, что хотела выдавить из бытия, и считает, что Роб — тот самый человек, который способен на такое. Вот, почему она ушла с ним.

Его мать, Лиллиана Линберн, из длинной череды лидеров Линбернов, всегда говорила так, будто отдавала приказы армии. Её голос был ясным и холодным, а сказанные слова, казалось, высекались на камне, делая очевидную истину вечной. Все, что она говорила, было истиной, а те, кого она осуждала, были обречены.

Его мать твердо взглянула на него.

— Мы с тобой привели мою сестру обратно в её первую и последнюю западню. Разница между нами в том, что ты знал, кем он был.

Эш открыл рот, чтобы заговорить, но тут раздался грохот, будто в помещении прогремел гром.

Одна вспышка магии — и его мать уже  была в коридоре, стояла перед Эшем, положив руку ему на запястье. Предупреждая. Защищая. Она посмотрела в темный коридор, и Эш проследил за её взглядом.

В каменном коридоре на стене висело зеркало в черной раме. Оно было разбито, а осколки лежали на полу, словно чудаковато сияющая мостовая.

Раскаты грома все еще звенели по всему дому.

Лиллиана бросилась бежать, ступая босыми ногами по осколкам стекла, имевшим смертельный блеск ножей. Она была слишком слаба, чтобы не причинять себе боли, но все еще была чародейкой Разочарованного дола, правителем Ауримера. Он наблюдал, как на её коже открылись длинные, глубокие красные раны, а затем закрылись так же аккуратно, как двери, оставив только кровавые следы и разбросанные осколки зеркала, словно сланец на пляже. Мать Эша никогда не позволяла себе страдать слишком долго.

Он побежал за ней прямиком к комнате Джареда.

Дверь была открыта. Эш вновь увидел распахнутые окна и разбитые зеркала, которых в комнате Джареда было больше, чем он знал. Осколки покрывали комнату, покрывали кровать, создавая опасный, сияющий серебристый океан.

Джаред извлек урок из попытки Эша: он научился не позволять даже пытаться заговорить с ним кому бы то ни было. Даже когда Лиллиана бросилась к его двери, та захлопнулась с грохотом, отозвавшимся эхом по всему дому. Мать Эша вцепилась в ручку, но дверь не поддалась.

Лиллиана приложила руку к двери, а потом и щеку, будто хотела прижаться своей щекой к щеке Джареда, но ближе подобраться не могла.

— Джаред, — окликнула она. — Джаред, выходи. Это твоя тетя Лиллиана. Я знаю, твоя мама ушла, но я здесь. Я не уйду. Я всегда останусь с тобой, и мне... очень жаль. Джаред, родной, пожалуйста.

Ответа не последовало.

— Что он там делает? — прошептал Эш.

Лиллиана обернулась к нему.

— Он пытается справиться. Это нормально.

— Он чокнутый! — сказал Эш.

— Он разбил несколько зеркал, — сказала его мать. — Он никому не навредил. Не тебе из всех людей его судить. Все это время я думала, что это он убивает девочек, убивает людей в моем городе — в моем городе! Но это были ты и твой отец, подкрадывались и нападали на моих людей, смеялись у меня за спиной.

— Я не смеялся!

— Ты всегда ставил себя выше него, — сказала Лиллиана своему сыну и наследнику. Её голос был холоден, как лед. — Но доказал, что ошибался. Не так ли?

— Это не... — начал Эш, но не произнес вслух «моя вина», потому что знал, это его вина. Он не был жертвой. Ведь нож был у него. — То, как ты говоришь о людях, живущих в Разочарованном доле... думаешь, ты лучше их, прямо как считает отец.

— О, значит, это моя вина? — требовательно спросила его мать. — Я научила тебя убивать? Разве за всю свою жизнь я говорила тебе что-либо подобное?

Она не учила его убивать. Эш не знал, как сказать: «Ты говорила о людях, будто они — скот, и поэтому, когда папа сказал, что их надо убить ради нашей пользы, это казалось разумным».

— Тому, что ты сделал, нет никакого оправдания, — сказала его мать. — Прошу тебя, перестань его искать.

Эш подумал, что оправданий, возможно, и не было, но существовали объяснения: она не должна вести себя так, будто его деяния возникли из ниоткуда, появились лишь по причине его внутренней слабости.

Даже мысленно это прозвучало как оправдание, потому он промолчал.

Мать отвернула от него свое лицо и, подождав некоторое время возле двери Джареда, пошла обратно в свою комнату. Он услышал тихий щелчок, когда её дверь закрылась. Несмотря на то, что звук был таким тихим, он казался полновесной точкой в конце предложения, в конце истории, которую Эш сам себе рассказывал о своей семье.

Эш нагнулся и подобрал у своих ног что-то сверкающее, словно извлеченное из-под земли сокровище. Конечно же, это было не сокровище. Это был огромный осколок зеркала, беспощадно острый. Следует обращаться с ним осторожно, не то порежешься.

Острый серебристый осколок подходил ему не больше, чем золотой нож, который он держал этим утром. Он положил его обратно. Эш не понимал, не позволял себе понять, зачем он его вообще поднял.

Крадучись, он ушел прочь. Вернувшись спустя несколько часов — он всегда возвращался, даже если люди четко давали понять, что больше не ждут его, — и, увидев, что дверь была открыта,  Эш неожиданно ощутил прилив надежды.

Джареда в комнате не было. Там была мать Эша, которая лежала, свернувшись калачиком на его кровати, и обнимала подушку. Она плакала в неё, плакала так сильно, что у неё сотрясались плечи, но Эш знал, что подушку она использовала, чтобы заглушить себя. Она не пришла к нему в комнату. Его сочувствие не было желанным.

Он ушел, ступая по зеркальным осколкам настолько тихо, насколько мог. Он прошел мимо окна и увидел на фоне темного неба, прорезавшегося струями дождя, силуэт своего кузена, который стоял в арочном окне их золотой колокольни.