Я шел по залитым солнцем улицам маленького городка. День был базарный, и крикливая толпа выплескивалась на узкие улочки. Меня то и дело толкали какие-то тетки, обвешанные корзинами, но я даже не замечал. На душе было паршиво. Я думал о том, что Марианна жила в этом городе. Что кто-то другой держал ее в объятиях, сделал ей ребенка.

Я представлял ее вдалеке, там, в белой „Каса“ и на огромном пляже под палящими лучами солнца. Я видел ее, как если бы приставил к глазам обратной стороной бинокль. Она была такая маленькая — не дотянешься.

Между нами простирался целый мир. А я шагнул в ее прошлое и сейчас смотрел на нее как бы из бывшей жизни.

Ужасно хотелось узнать… Увидеть дом, в котором она жила… Увидеть ее сына, мужа… Подышать затхлым воздухом ее прошлого…

Я остановился. Решение пришло само собой. Стоило лишь порассуждать. Я знал, что Марианна жила в Сен-Жермене или его окрестностях. Я знал, что у нее был ребенок и роды оказались нелегкими. Значит, она рожала или в местной клинике, или в ближайшей больнице.

Случайно я как раз подошел к строениям с двумя огромными красными крестами на белом фоне.

И рядом висела надпись: „Больница „Тишина“.

Я прошел между домами, открыл калитку в ограде. Ботинки заскрипели по гравию утоптанной аллеи.

Я очутился между больничных корпусов. Стрелка указывала, как пройти к акушерскому отделению. Я вошел. Там стоял невообразимый гвалт. Новоиспеченные граждане бойко заявляли с своем непоколебимом желании жить.

Я попал прямо в больничный корпус. Запахло прокисшим молоком и эфиром. Мимо пробегали санитарки с ворохом грязного белья.

Другие катили тележки с явно с безвкусной едой.

Я стоял как вкопанный посреди всей этой суматохи, будто деревенский увалень на парижском перекрестке. В конце концов меня окликнула толстощекая и усатая медсестра.

— Сейчас посещения запрещены. А вы что, молодой папа?

Я встряхнулся.

— Полиция!

Она опешила.

Я снова принялся за свой рассказ. Теперь, когда я уже выучил его наизусть, все шло, как по маслу.

Она заинтересовалась. Наверное, на дежурстве перечитала все журналы с любовными историями и знала наизусть Жоржа Оне.

— Вы видели эту девушку?

— Ну конечно! — воскликнула она. — Это младшая Ренар…

— Вы уверены?

— А как же! Месяц здесь провалялась… Я ассистировала доктору, который ее оперировал, ведь вы знаете…

— Знаю!

Не мог я вынести этих подробностей. Они мне были противны.

— Вы говорите, Ренар?

— Да.

— Марианна Ренар?

— Кажется, так ее и звали.

— Вы знаете, где живет ее муж?

Она пожала плечами.

— У нее не было мужа…

Ну прямо сюрприз за сюрпризом… Не было мужа! Марианна оказалась матерью-одиночкой! Вообще-то похоже на нее…

— У нее есть семья?

— Нет, никого нет. Мать умерла…

— Где она жила?

— Не знаю… Но вам скажут в регистратуре… Скажите, чтобы поискали в журнале входящих за… подождите… за февраль, два года назад.

— Спасибо.

Но в регистратуре все чуть было не полетело кувырком. Я нарвался на старого зануду с рыжими усами, который потребовал документы — убедиться, что я полицейский. У меня хватило ума на то, чтобы быстро ретироваться, объяснив, что я частный сыщик и работаю на своего клиента. Он выставил меня за дверь. Я оказался у лужайки. Стоял и оторопело взирал на то, как садовник поливает траву. Унизительно, когда человека откуда-нибудь выгоняют.

Но, к счастью, там, в регистратуре работала симпатичная секретарша. Она увидела, что я ухожу, побежала за мной. Маленькая брюнетка с зелеными глазами и восхитительной улыбкой. Она бежала, накинув на плечи жакет.

— Не обращайте внимания на регистратора, у него печень больная. Пока вы разговаривали, я сама посмотрела: она живет на улице Гро-Мюр, в доме 14.

— Вы просто прелесть!

Наверное, она ждала, что я назначу ей свидание, услуге-то ведь я был обязан исключительно благодаря своей внешности. Но что-то не хотелось…

И я ушел, вознаградив ее признательной улыбкой, мечтая поскорее очутиться на улице Гро-Мюр.