Мы все сделали, как решили: поставили кровать Евы в комнате Элен, а я снова вернулся на третий этаж.

Опять наступило затишье. Я снова мог заниматься обустройством нашего магазина, которое уже подходило к концу.

Ева теперь не слишком этим интересовалась. Получив доказательства своих странных ночных хождений, она стала какая-то заторможенная. Я то и дело замечал ее растерянный, настороженный взгляд. Видно было, что, запуганная, она жила отрешенно.

Мне было стыдно: я догадывался, что в таком ее состоянии во многом повинен я. Действительно, все эти ночные кризисы никогда не случались до моего появления в доме сестер Лекэн. Я взорвал здесь покой, если не сказать больше: вывел из оцепенения двух женщин, давно им довольствовавшихся. Нажав на звонок на воротах особняка, я стремительно разрушил девственную атмосферу этого дома, никогда не знавшую до меня каких-либо мужчин.

Скрытная Амелия по-прежнему была настроена ко мне враждебно: она знала, что во всем ныне происходящем виноват я, и не скрывала этого. Она старалась смотреть на меня как можно реже и, по возможности, никогда не заговаривала со мной. Из-за своей глухоты, вернее, благодаря своей глухоте она так и не стала свидетельницей ночных потрясений, но каким-то обостренным чутьем старых слуг, которые всегда замечают любые перемены в своих хозяевах, догадывалась, что от нее что-то скрывают.

Я уже решил про себя, что выпровожу на покой эту печальную сову вскоре после того, как женюсь.

А пока я был вынужден терпеть ее неприязнь.

Надвигался день открытия «Шкатулки с Мечтами».

Я все время был занят, почти всегда отсутствовал дома. Никогда еще не чувствовал на себе такой ответственности. Я и мысли не допускал, что хоть что-нибудь будет сделано не лучшим образом. Бросился в эту коммерческую авантюру подобно мальчишке сорвиголова, записывающемуся в воздушно-десантные войска… Я понимал, что в руках у меня, может быть, шанс всей моей жизни, и решительно не хотел его упустить. Рабочая горячка мешала мне уделять сестрам сколько-нибудь значительное внимание.

Моя любовь к Элен ждала своего часа. Я испытывал к ней тихую нежность, зная, что не пришло еще время высвободиться всем моим чувствам. И мне даже нравилось быть рассудительным и сдержанным — я сознавал свою силу.

Но вдруг настала третья ночь.

Элен позвала меня со второго этажа. Я спал очень крепко, и ее тревожный голос меня будто плетью хлестнул.

Спускаясь по лестнице, я уже знал, что дело, конечно, в Еве. Мне оставалось лишь догадываться, что же она теперь учудила.

Элен сразу же бросилась ко мне:

— Виктор, она опять исчезла!

— Но как?! Она же спит в вашей комнате!

— Я спала… Что вы хотите, я же не могу бодрствовать ночи напролет!

— Конечно, моя дорогая… Но я же вас не упрекаю! Ну так что?

— Я проснулась с каким-то тяжелым чувством… Мне снилось, что я заплутала в каком-то огромном пустом соборе… Это было ужасно… Я включила свет и увидела, что дверь открыта, а кровать пуста…

— Вы пошли ее искать?

— Нет, я это только что заметила… И сразу же позвала вас.

— А ее одежда?

— Ее также нет.

Я побежал в холл. Дверь там была распахнута.

Я вышел на крыльцо и закричал изо всей силы:

— Ева! Ева! Вернитесь!

В ответ лишь шелест листьев.

Я поднялся наверх к Элен.

— Что делать? — спросила она.

— Не знаю… Ночь совсем темная… Вернется она, наверное, сама, как и прежде…

— И я так думаю…

Я вошел в комнату, ставшую теперь для сестер общей спальней, и посмотрел на две пустые кровати… Страшным показалось мне вдруг это зрелище. Меня даже мутить стало — я уже был сыт всем этим по горло!

Вы беспокоитесь, правда, Виктор?

— Боже мой, есть из-за чего, не так ли?

— Мне тоже страшно… Мне кажется…

— Что вам кажется?

Она покачала головой, словно отгоняя дурную мысль.

— Нет, это слишком ужасно…

— Вы не закрывали дверь на ключ?

— Нет, но ведь наши кровати рядом, и я думала…

— Ну да, я вас понимаю… Как она могла одеться, чтобы вы не услышали?

— А может, она оделась в ванной комнате?

Я прошел в ванную комнату. Все там было в полном порядке. Я не нашел никакой одежды и уже собрался выходить, как вдруг обратил внимание на стакан на полочке умывальника.

Стакан был пуст, но на стенках его был какой-то фиолетовый налет. Я понюхал. Запах был приторный… Удивленный, я обернулся. Элен как-то странно смотрела на меня. Не знаю, почему, но что-то насторожило меня в ней. У нее был такой вид, словно она старается думать не о том, что ее на самом дела заботит, а совершенно о другом, так, чтобы ее ни в чем не заподозрили.

— Это снотворное, которое вы давали Еве, да?

Она покачала головой:

— Я не знаю…

— Как? Ведь налет свежий, даже на дне немного осталось? Значит, вы ей его давали!

— Да нет, что вы, я помню… Она сама иногда его пьет, когда плохо себя чувствует… И потом, она ведь выходила…

Объяснение было правдоподобным, однако не удовлетворило меня.

— Где флакон?

— В аптечке, я думаю…

Я открыл аптечку. Я прекрасно помнил эту маленькую бутылочку с красной этикеткой и резиновой пробкой. В аптечке ее не было.

— Элен, что-то мне все это не нравится…

— Виктор! — воскликнула она. — Вы меня пугаете!

Лицо у нее теперь было словно из воска, под глазами синели мешки…

Какое-то время я молча всматривался в нее. Нервы мои не выдерживали.

— Элен, вы что-то скрываете от меня…

— Ну что вы, Виктор!

Я даже дрожал от волнения. Слюну тяжело было проглотить… Ноги стали ватными — подступал страх.

— Где флакон?

— Я вам повторяю, что…

— Послушайте, если Ева выпила снотворного, она не смогла бы спуститься по лестнице. Того, что было в этом стакане, хватит, чтобы усыпить полк! Да, кстати, на краях стакана видны следы помады. И это цикламеновая помада, которой пользуется ваша сестра, вы ведь не будете спорить!

Элен ничего не ответила.

Я стремительно вышел — она отступила в сторону.

Дрожь моя становилась все сильнее.

Мы дошли до спальни сестер. Я еще раз осмотрел ее, потом опять вышел в коридор.

Мне уже дышать становилось трудно.

Тишина в доме была мертвая. Как в храме… А Элен ведь храм приснился!

Я вошел в комнату, где раньше спала Ева. Дверь до сих пор не была починена, хоть мы и вызвали несколько дней назад столяра.

И эту комнату я осмотрел еще раз.

Внезапно внимание мое привлекла деталь, на которую я совершенно не обратил внимания в ту ночь, когда взламывал дверь…

Задвижка была цела так же, как и щеколда на косяке!

Вы понимаете?.. Это означало, что, когда я взламывал дверь, она была закрыта на ключ, а не на задвижку, как я подумал тогда. А подумал я так лишь потому, что так мне сказала Элен…

Пока я рассматривал эту задвижку, взгляд Элен так и застыл на мне — вялый и бессильный.

— Элен… — повернулся я к ней.

— Что?

— Той ночью, когда я прибежал сюда, я поверил вам, что дверь заперта изнутри — на самом же деле вы закрыли ее на ключ после того, как вышли из комнаты!

— Вы с ума сошли!

— А я вот начинаю думать, не вы ли сошли с ума?

— Я запрещаю вам оскорблять меня!

Я схватил ее за руку и рванул к себе.

— А перед тем, как я взломал дверь, вы велели мне пройти в ванную, чтобы я лишний раз удостоверился, что Ева заперлась изнутри! Да вы создали в доме самый настоящий психоз!

— Но это же все не правдоподобно, Виктор!.. Что это вдруг на вас нашло?

Вместо ответа я схватил Элен за ногу и сорвал с нее туфлю. Я перевернул туфлю подошвой кверху — на ковер посыпался песок.

— Элен! — закричал я. — Вы утверждаете, что не выходили сегодня ночью из дому, а в вашей туфле — песок!

Это ее и добило!

Она раскрыла рот, но так ничего и не смогла сказать.

— Вы ненавидите вашу сестру, да? — спросил я.

Элен тихо заплакала. Отступила к банкетке и уселась.

— Не могу я больше, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал ее. — Нет, я, правда, больше не могу, Виктор…

Что мог я сказать?

История подходила к концу — ей уже нечего было скрывать.

И сил у нее действительно больше не оставалось — я это видел.

— Долгие годы я была узницей этой проклятой коляски. Вы понимаете?

— Да, — ответил я.

Я и в самом деле понимал эту драму сестринского долга.

Элен пожертвовала своей свободой, молодостью…

И вдруг однажды она увидела свою жизнь во всем ее безрадостном свете…

— Инвалидом на самом деле была я, Виктор…

— Но зачем этот маскарад? Зачем мучить Еву, в то время как достаточно было ее бросить?

— Мне не хватало мужества бросить ее.

— Но вы нашли в себе мужество играть с ней ужаснейшую из комедий! Вы искали способ внушить ей, что она душевнобольная и ходит, не зная того! Вы отдаете себе отчет, насколько это жестоко?

— Не ей я хотела это внушить…

— А кому — мне?

— Да, Виктор, вам.

— Но зачем? Объясни мне ради Бога!

Она опустила голову. На лбу у нее обозначилась глубокая морщина. Челюсть у нее выдавалась теперь вперед, и Элен уже совсем не казалась мне красивой.

— Затем, что для исполнения моего плана нужно было, чтобы все поверили в ее ночные отлучки… Вот почему я и разыгрывала весь этот спектакль… Идея пришла мне в голову в тот день, когда вы поделились со мной своими сомнениями… Я увидела вдруг долгожданную возможность избавиться от нее.

— Вам — избавиться от нее!

Мне стало не по себе от такого признания.

— А где она теперь? — спросил я и сам удивился: как могло так случиться, что поинтересовался этим только сейчас, задав прежде кучу других вопросов?!

— Не знаю…

— Вот еще! Где Ева?

— Я… я вынесла ее из дому…

— Где?

— Я отнесла ее в лес…

— Пойдем за ней.

Мне стало очень тяжело на душе. Жизнь казалась бесконечно гнусной. Отвратительная интрига Элен была мне так противна, что любовь моя сменялась презрением.

— Ну, идем!

Она покачала головой:

— Нет, нет… Идите одни… У меня сил нет…

Я взял ее за руку и потянул за собой:

— Хватит, идем!

Не отпуская ее руки, я суетился по лестнице. Мы прошли через холл, вышли на крыльцо… На ней была только одна туфля, и я был босой, но какое это теперь имело значение? Я чувствовал — какой-то внутренний голос мне это подсказывал, — что все нужно делать как можно быстрее…

Через лужайки мы прошли к еловому лесу.

Ночь была довольно светлая, и деревья отбрасывали длинные мрачные тени. Элен дрожала уже от страха.

— Оставьте меня, Виктор… Я умоляю вас…

— Где вы ее положили?

— Там…

Напрасно я вглядывался туда, куда она показала, — ничего не видел. Я пожалел, что не захватил с собой электрический фонарик.

— Если бы вы оставили ее здесь, — зло сказал я наконец, — я бы заметил ее… Вы мне лжете…

Элен ничего не ответила. Она напряженно вслушивалась во что-то, и лицо у нее кривилось. Тогда я тоже прислушался. И ужасная мысль пронеслась в моей голове.

Я все понял.

Нарастал шум приближающегося поезда. Я вспомнил, что неподалеку от леса проходила железная дорога.

— Сволочь! Ты положила ее на дорогу, да?

Она кивнула.

Я опрометью бросился в сторону дороги.

Поезд все приближался, заглушая шум моря.

Я бежал так быстро, что во мне исчезли все чувства и мысли, я ощущал лишь, что я бегу, и думал, что должен во что бы то ни стало успеть. Я обегал кусты и деревья, поднимался и спускался по пригоркам, и перед глазами у меня была одна Ева, которую нужно было непременно отыскать, опередив поезд…

А я ведь даже не знал, с какой стороны он подходит: он шел здесь по кривой, огибая большой холм, отражавший шум локомотива.

Но я знал, что он приближался.

Наконец я оказался у подножия холма и, перескочив через проволочное заграждение возле самой железной дороги, мгновенно сбежал по насыпи. Острые булыжники больно кололи босые ноги, но я не чувствовал этой боли.

Поезд подходил справа. Сигнальные огни были уже совсем яркими, виднелись клубы дыма.

Я бросил взгляд на сверкающие рельсы, залитые лунным светом.

И тут я взвыл.

Между мною и поездом на полотне лежала она…

Я всей грудью вдохнул воздух — больше уже такой возможности не представится — и рванул вперед, к Еве. Откуда только сила в ногах взялась!

Я несся стремглав, не думая совершенно об ужасной опасности, которой сам подвергался, — перед глазами лежал на рельсах парализованный да еще и одурманенный снотворным человек.

Сквозь шум поезда я расслышал вдруг за собой крик Элен:

— Ви-и-и-иктор! Не надо!!! Не надо! Виктор!

Но это еще больше меня подхлестнуло.

Какую же черную душу нужно было иметь, чтобы желать в такой момент смерти своей сестры!

Поезд был уже почти рядом. Свет сигнальных огней заливал на рельсах свет лунный.

Теперь уже я прыгнул — нет, пролетел в прыжке эти последние метры — и оказался наконец возле Евы.

Что было потом, я уже не чувствовал. С этого момента все смешалось в моей голове…

Все, что я помню — это проглоченный горький угольный дым, жар в спину и невероятный грохот, обрушившийся на мою голову.

Задыхающийся, опустошенный, совершенно обессилевший, я потерял на насыпи сознание.

Когда я пришел в себя, то сразу же почувствовал, что прижимаю к груди своей Еву — она горячо дышала мне в лицо.

Я осторожно положил Еву на насыпь и встал. Мне казалось, я уже никогда не смогу дышать нормально. В груди у меня словно угли горели. А уж дрожал я, наверное, как никто никогда в этой жизни…

Прохладный воздух немного успокоил меня. Дыхание потихоньку приходило в порядок. Я вытер рукавом пот со лба…

Потом я стал трясти Еву, пробуя разбудить ее. Но после той дозы снотворного, которой оглушила ее Элен, сделать это было невозможно…

Тогда я подхватил ее на руки. Может быть, так и лучше, подумал я: несчастная не заметит сразу же после пробуждения весь ужас произошедшего.

Пошатываясь, я нес ее вдоль насыпи до того места, где дорога наиболее близко подходила к территории особняка сестер Лекэн. Только теперь я стал чувствовать, как мертвели у меня от слабости ноги и вообще все тело.

Я нес Еву на руках и плохо видел, что у меня под ногами. Наконец я решил переложить ее на спину. Это, пожалуй, должно было облегчить мою дорогу в лесу.

Остановившись, я начал перекладывать беднягу на спину — и тут…

И тут я заметил на насыпи что-то темное и большое.

Я наклонился немного и понял: это было искромсанное тело Элен.