Я пообедал в кафе, традиционное меню которого вызывает прилив умиления каждого истинного норвежца: разваренные картофелины, водянистые овощи и обязательная сосиска, задохнувшаяся в лужице растопленного масла. На красные крыши домов уже опустилась предвечерняя дымка, и цепочки автомобилей потянулись из города. Улицы пустели, словно подчиняясь неумолимой центробежной силе. Выхлопные газы смешивались с сероватым туманом, в эти сумеречные часы казалось, что где‑то неподалеку горит бивачный костер, я просто задыхался от его дыма.

Тупик Весенберга отходит крючковатым аппендиксом от плотной застройки Верхней улицы, которая начинается сразу за Пристанью. Впервые за много лет некоторые фасады здесь удалось подновить, но и среди домовладельцев имеются решительные противники любых перемен, от чего облупившаяся краска скоро совсем облезет, а покосившиеся рамы вряд ли теперь когда‑то выпрямятся. Именно так обстояло дело с домом, принадлежавшим Элисе Блом. Это двухэтажное здание было когда‑то выкрашено белой краской. Минувшие годы оставили след на деревянной части конструкции, но то, что происходило внутри, надежно хранили от посторонних глаз посеревшие шторы. Лишь в окне на втором этаже горел торшер.

К коричневой крашеной двери вели две покосившиеся ступеньки, но не успел я ступить на нижнюю, как дверь отворилась. Женщина окинула меня жгучим взглядом темно–карих глаз, и этот взгляд трудно было назвать гостеприимным. У нас в школе была учительница с таким же взглядом, и никаких проблем с дисциплиной на уроках для нее не существовало.

— Вы сюда? — спросила она так, словно весь переулок был ее частной собственностью, а я был уличен в грубом нарушении ее границ.

— Вы Элисе Блом? — уточнил я, невольно поеживаясь.

Губы моей собеседницы вытянулись в ниточку, а подбородок взлетел к небу. У нее был выдающийся подбородок, сразу напомнивший мне о той Элисе Блом, которую я видел на снимках в газетах после пожара на «Павлине». Она тогда зачесывала волосы назад, что: очень гармонировало с правильными чертами ее выразительного лица, и даже на нечетких газетных снимках она была поразительно хороша. С тех пор прошло почти тридцать лет, и лицо ее как‑то расплылось, утратило четкость линий. Прежним остался лишь подбородок, а во всем остальном словно изменились пропорции. Губы искривила злая ухмылка, теперь она говорила одним уголком рта, как бандит из вестерна.

Она была одета для вечерней прогулки — синее пальто, коричневые туфли и красная сумочка. Косметики она не пожалела, но ярко–красный рот все равно выделялся. Тщательно нарисованный контур несколько увеличивал ее тонкие, почти девичьи губы. Чтобы подчеркнуть, что ее планы неизменны, она с силой захлопнула за собой дверь. И, оставаясь на верхней ступеньке, спросила:

— А вы кто?

— Моя фамилия Веум. Я пришел к вам в связи с расследованием, которое сейчас провожу. Пожар на «Павлине», если вы помните.

В ее глазах промелькнула усмешка. Никогда раньше я не видел таких холодных карих глаз.

— Что это еще за расследование?

— Некоторые события последнего времени дают основания для проведения дополнительного расследования пожара 53–го года. — А семьдесят первый я нарочно не торопился упоминать.

— А вы кто такой? Из полиции? — Не дожидаясь ответа, она спустилась по ступенькам, решительно меня обогнула и широкими шагами направилась к Верхней улице.

Мне торопиться было некуда, и я поплелся за ней:

— Нет, я но полицейский, я вроде свободного художника.

Она метнула на, меня презрительный взгляд, фыркнула, по скорости не сбавила. Вокруг нее клубилось облако духов с запахом роз, слишком долго пролежавших в сточной канаве. Походка у нее была потрясающая. Верхняя половина туловища летела вперед, а все, что ниже, отставало, к тому же ступала она, как солдат, страдающий плоскостопием. Будь я неотесанным мужланом, я бы не удержался и назвал ее коровой. Но моя мама всегда учила меня сдержанности и деликатности.

— Дело в том, что умер один человек. — Я перешел к решительным действиям и зашел с тыла, когда мы оказались на просторах Верхней улицы, в том месте, где нашли себе пристанище два столь разных рода человеческой деятельности — торговля картофелем Асмервика и Западное отделение Союза писателей.

Элисе Блом не удостоила меня ответом и продолжала уверенно шагать в направлении церкви святого Николая.

— Погиб полицейский. Ялмар Нюмарк. Тот, что расследовал обстоятельства пожара…

Она резко затормозила и тряхнула головой. Ее все еще красивое лицо обрамляли теперь искусственные кудряшки. Пора гладко зачесанных волос прошла для нее навсегда.

— Послушай, как–тебя–там–называть…

— Веум.

— И что–бы–ты–там–не–представлял…

— Страховую компанию Немезида, мои акции вложены в вечность.

— Что–о? — Она потеряла пить и забыла роль.

На помощь подоспел суфлер:

— Но я защищаю также интересы Ялмара Нюмарка. Я мечтаю послать ему на тот свет прощальный привет от всех нас, кто еще обретает на этой грешной земле.

Она посмотрела на меня, как на прыщ, вскочивший у нее на языке, и голос ее прозвучал глухо, как из погреба.

— Объясняю тебе в последний раз. Вы мне все ужасно надоели — все вы, кто ходит за мной по пятам и копается в гнилье и все вынюхивает что‑то о событиях столетней давности. С тех пор, как этот тип, Нюмарк, или как там ты его называешь, приходил ко мне полгода назад, ровным счетом ничего не изменилось. И прибавить мне нечего. Ясно тебе это?

Я поспешил продемонстрировать ей свою понятливость:

— Значит, Ялмар Нюмарк встречался с вами полгода назад? О чем вы говорили?

Она даже взглядом меня не удостоила и затопала дальше по узким старым тротуарам Верхней улицы. Мы прошли мимо парикмахерской, где отец и сын Вики состригали мои вихры в те редкие моменты, когда я располагал для этого лишними кронами. На колокольне Центральной церкви пробило шесть чуть слышных ударов. Настало то затишье, которое бывает лишь, когда рабочий день уже кончился, а вечер еще не начался, когда город словно переводит дыхание, а улицы вдруг сразу пустеют.

Элисе Блом свернула в переулок, я молча последовал за ней, как верный и хорошо выдрессированный супруг. Она делала вид, что не замечает меня.

У перекрестка она остановилась — красный свет. Я встал рядом.

— Если смерть Ялмара Нюмарка имела какое‑то отношение к пожару на «Павлине», не могли бы вы великодушно ответить на несколько моих вопросов?

Глядя в одну точку прямо перед собой, она прошипела уголком рта:

— Не вижу связи между смертью старого мухомора и пожаром, случившимся тридцать лет назад.

Зажегся зеленый, и мы перешли улицу.

— Эту связь я и пытаюсь установить.

Ни слова не говоря, она резко метнулась в сторону и вошла в дверь под огромной сверкающей вывеской «БИНГО» и, все так же тяжело ступая, поднялась по крутой лестнице. Я по–прежнему плелся за ней.

Мы оказались в помещении, залитом светом бесчисленных неоновых трубок, расположившихся на потолке, на полу поблескивали грязноватые лужицы, в воздухе смешались запахи жидкого кофе, сигаретного дыма и чересчур тепло одетых людей. Высокий микрофонный голос бесстрастно, как магнитофонная лента, выкрикивал ряды каких‑то цифр, словно номера псалмов на вечерней службе в миссионерском собрании, а быть может, во время тайной литургии масонской ложи. Источник голоса я обнаружил в этом же зале — на небольшом подиуме, за микрофоном. Сидевшей там женщине было не больше тридцати, но вытравленные белые волосы очень ее старили.

Элисе Блом кинулась к свободному месту в ближайшем ряду столиков, я поспешил занять место напротив.

— Если вы не отстанете от меня, я попрошу вызвать полицию, — зашипела она.

В ответ я только развел руками и посмотрел по сторонам. Все следившие за нами с первой секунды нашего появления тут же отвернулись. Мой взгляд выдержала лишь одна женщина — средних лет, полная, она не сводила глаз с моего лица, словно надеялась прочитать на нем выигрышный номер сегодняшнего Супер–Бинго.

Меж рядов проходили две женщины в лиловых передничках, с сумочками для фишек через плечо. Одна из них подошла ко мне и спросила:

— Сколько?

— А сколько можно? — смутился я.

— А сколько хотите, — ответила она. У нее было приятное лицо, и держалась она дружелюбно.

— Тогда я возьму две, — решил я.

— Только две?

— Ну тогда пять.

— Хорошо. С вас двадцать крон.

Я расплатился, получил пять фишек и коротенький карандашик с тщательно заточенным кончиком.

Потирая ладонью подбородок, я старался не выделяться среди членов этого клана. Залы для игры в бинго всегда вызывали у меня смешанное чувство любопытства и удивления. Около десяти утра у входа здесь всегда толпится очередь. Мне очень хотелось понять, что за люди сюда приходили, что влекло их. Эти молчаливые супружеские пары с охапками призовых пакетиков кофе, или эти строгие дамы, одетые в серое, в низко натянутых на лоб шляпах, словно из опасения, что их кто‑нибудь сорвет. Или вот эти долговязые юноши с прыщавыми лицами, с вертлявой походочкой. Все эти люди, выходящие вечером из зала бинго, походили друг на друга, словно принадлежали к одному племени — племени одиноких и бездомных, с неутоленным голодом в душе, с нерастраченной лаской в ладонях. Среди постоянных посетителей было много немолодых женщин, таких, как Элисе Блом. Среди них попадались худые, с измученными лицами, словно они чудом остались в живых после на редкость неблагополучного двадцатилетнего замужества. Другие, напротив, с явно избыточным весом, яркие и цветущие, для которых супружеская жизнь, судя по всему, завершилась их полной победой. То, что здесь преобладали зрелые дамы и зеленые юнцы, только подтверждало мою догадку об эротической подоплеке всего происходящего. Может, здесь и находился тот самый перекресток нечаянных встреч?

Плавное течение моих мыслей нарушил сидевший через три ряда от меня причесанный на прямой пробор мужчина с заметной щелью между передними зубами. Он громко закричал: «Бинго!» — и засмеялся, как будто сообщил окружающим что‑то очень приятное. Микрофонный голос замолчал, и одна из лиловеньких подошла к мужчине, чтобы проверить его доску. На столиках зазвенели чашки. Кофе пили из высоких бело–коричневых термосов, а проголодавшись, покупали венские булочки в целлофане, напоминавшие некоторые скульптуры, не выдержавшие конкурса для участия в традиционной осенней выставке. Щербатый действительно выиграл и в качестве приза выбрал себе пакет рафинада на два кило. Ценная вещь, когда меж зубов такая щель.

Из задней комнаты вышел коренастый мужчина в замшевой куртке и коричневых брюках, долгим, изучающим взглядом окинул собравшихся, обменялся парой слов с блондинкой за микрофоном и исчез. Блондинка снова включила микрофон, началась следующая игра.

Объявлялись новые цифры, их ловили с таким нетерпением, как стая тюленей в аквариуме ловит куски соленой рыбы. Вокруг скрипели карандашики и шариковые ручки. Элисе Блом не отставала — то и дело зачеркивала клеточки. В ее профиле еще можно было разглядеть остатки былой красоты, хотя переход от шеи к подбородку стал, пожалуй, излишне плавным. Талия оставалась все еще тонкой, что она не без успеха подчеркивала широким коричневым поясом и белым облегающим джемпером. Длинная коричневая юбка закрывала ноги до щиколоток.

Сколько же ей лет? Кажется, она родилась в тридцать втором. Значит, ей сорок девять. А в 1954–м ей был двадцать один, а Харальду Ульвену — тридцать Девять. Что связывало их — молодую красивую секретаршу и курьера того же учреждения, старше ее на восемнадцать лет, осужденного за измену родине, человека с дурной репутацией? Видимо, он обладал какими‑то достоинствами, определить которые я не мог, сколько ни вглядывался в его фотографии. Может быть, он был обаятельный человек или хорош как мужчина?

В ее жизни, наверное, были тайны, и может быть, даже такие мрачные, что лучше их не ворошить. Лучше и для нее, и для всех остальных.

Так почему она здесь? Это и есть ее теперешняя жизнь? Неужто она стала истовой жрицей идола бинго? Или она случайно оказалась здесь? Впрочем, в последнем я усомнился, увидев, как уверенно бегает ее карандаш по игральной доске и как покрываются румянцем ее лицо и шея каждый раз, когда еще один ряд цифр у нее оказывается полностью закрыт.

Худосочная женщина из первого ряда тоненько пискнула: «Бинго!» В образовавшуюся паузу я встал и подошел к Элисе. Но ее взгляд не предвещал мне ничего хорошего.

— Я вовсе не хочу докучать вам, — сказал я. — Но давайте уйдем отсюда. Могу угостить вас кружкой пива или, если хотите, чем‑нибудь покрепче. Нам необходимо поговорить. И потому я настаиваю.

В ответ она только фыркнула. И тут меня понесло.

— А впрочем, вызывайте полицию. Все свои вопросы я могу задать и там. Я уверен, им тоже будет интересно.

— Нет, я… подождите, — резко оборвала она.

Микрофонный голос объявлял следующую игру. А Элисе Блом повторила еще раз:

— Подождите.

Игра началась. Я дошел до кассы и заплатил за чашку кофе. Вернувшись на место, я почувствовал, что играть мне расхотелось, к великому огорчению пожилой дамы, сидящей за моей спиной. Время от времени она тыкала мне в спину карандашиком и недовольно ворчала:

— Играть надо! Записывать! А просто так здесь не сидят, молодой человек!

Небо за давно не мытыми окнами становилось все темнее. И вот уже серые шторы задвинул кто‑то невидимый, и лишь четкие линии старых мачт «Министра Лемкулля» все еще вырисовываются на их полупрозрачном фоне. Остальное стерлось и рассыпалось в прах, как обветшавшие театральные кулисы.

Сыграв пять партий и ни разу не выиграв, Элисе Блом поднялась, застегнула пальто, строго взглянула на меня и направилась к выходу. Я поспешил за ней. Удивленно взглянув на неиспользованные фишки, лиловенькая прибрала на моем столе. Уже в дверях я услышал, как объявляют новую игру. Как будто блондинка за микрофоном была архангелом среди игроков, оттесненных на окраину мироздания, где время остановилось и только партии, сменяют друг друга в бесконечном кружении.

Выйдя на улицу рядом с Элисе Блом, я неожиданно для себя подумал, что случайным прохожим мы, вероятно, представляемся типичной парой, познакомившейся в бинго. Она — накрашенная чуть ярче, чем следовало бы, с подозрительно шаткой походкой, в синем пальто и не очень подходящих к нему коричневых туфлях. И я — в вельветовых штанах с пузырями на коленях, в довольно потертой куртке и давно нечищенных ботинках, шевелюру пора бы постричь покороче, а то седина стала слишком бросаться в глаза. Ничем не примечательная пара — мужчина и женщина, случайно оказавшиеся вместе однажды вечером в конце августа, когда осень уже заявляет о своих правах свирепыми порывами ветра, по тротуарам несутся пустые целлофановые пакеты, а фасады домов по ночам встают безмолвные и пугающие.

— Ну, что, пошли? — спросил я.

Она устало посмотрела на меня. И по ее глазам я понял, что она сдалась.

— Можем выпить по стакану пива, если тебе позарез необходимо терзать меня, — сказала она. И заметалась, словно выбирая направление.

— Куда бы вы хотели пойти? — поинтересовался я. Она пожала плечами и решительно зашагала.

Я поспешил за ней. Казалось, она знала, куда шла.