Двор в здании райкома. Из комнаты в первом этаже слышен стук пишущей машинки. Курят, оживление, шум. Здесь Юрий, Наташа, Лена, Огарновы, Городцов.
Лена. Вы только слушайте, иду дальше — опять едут. Какой-то старый… сигара во рту, как палка, глаза навыкате… и во всех вглядывается, будто у него что украли…
Наташа. Толстый и глазами сверлит — это Черчилль, а высокий, пьяный — это Гарриман… А Рузвельт — тот, говорят, красивый, лицо хорошее такое, печальное…
Лена. Я о товарище Сталине думаю. Раз в жизни повидать случай вышел, а не придется.
Наташа. Да, едва ли.
Лена. Вдруг он скажет, — а кто это такая, а как вы живете, товарищ Журина, что делаете?
Варвара. А ничего, мол, не делаю… За полковниками стреляю.
Городцов (Юрию). Ну, как с демонстрацией, какая будет директива?
Юрий (заглядывая в комнату). Геннадий Александрович! Алексей Витаминыч! Можно вас на секунду?
Выходят Корытов и Воропаев.
Корытов. Ну, чего вы собрались? Сказано же вам, никаких демонстраций организовывать не будем.
Юрий. А доклад в клубе? О международном положении? Народ интересуется…
Корытов. И собраний специальных не надо. Конференция вас не касается.
Наташа. Как не касается? Мы побеждаем — и не касается? Не будь нас, и конференции этой не было бы.
Корытов (Воропаеву). А может, правда, доклад устроить? Так сказать, добьем врага трудом.
Воропаев. Ты же сам говорил: Васютин вчера и сегодня звонил из обкома, сказал — работать, как работали. Идите, милые, идите, мы и без вас ошалели.
Городцов. Я так думаю, порядок встречи надо бы заранее утвердить.
Корытов. Какой порядок встречи?
Городцов. Я серьезно говорю. Вот, к примеру, приедет к нам в колхоз товарищ Сталин, выходит из машины, я выскакиваю, даю рапорт. Потом веду. Куда первым делом? У меня в правлении по холодному времени куры племенные, — веду, скажем, до Варвары, у нее домик приятный, или как? Сразу до хозяйства вести? Нет, серьезно, товарищи, это ж вопрос.
Корытов. Иди работай, никто тебя тревожить не будет.
Огарнов. Тревожить — не тревожить, а установку надо бы дать. Все ж таки политика.
Корытов. Мы не принимаем участия в конференции. Нас не касается…
Варвара. Как так не принимаем? А я уже сегодня приняла одного.
Корытов (тревожно). Кого?
Лена подает ему на подносе стакан узвару.
Что это?
Лена. Узвар из сушки… отведайте.
Корытов. А, спасибо. (Пьет.) Так что у тебя?
Вбегает Ленка.
Ленка. Пришвартовались! Два корабля! Матросы на набережную вышли! Песни поют, танцовать ловят!
Корытов. Погоди ты со своими танцами. (Варваре). Ну?
Ленка. Ну, я побежала. Там сейчас обязательно драка будет! (Убегает.)
Варвара. Да я сегодня вроде как в том самом… Ну, называется ВОКС… прием сделала. Подкатывает, понимаешь, виллис, и пожалуйста — корреспондент американский. На третьем взводе. Ну, я прошу его…
Корытов. Жуткое дело… (Воропаеву.) Ты был там?
Воропаев. Впервые слышу.
Варвара. …подаю закуску.
Корытов. Какую еще закуску в данном случае?
Варвара. Ну, какую… помидорчики соленые, капустку, ну, конечно, и литр поставила. Нельзя же! Закусил он, выпил, песни стал играть… шустрый такой… плясать пригласил.
Корытов (растерянно садится на скамейку). Лена, дай мне выпить чего-нибудь…
Варвара. Вынул книжечку, стал про колхоз спрашивать. Ну, я тут соловьем залилась, и про Витаминыча, и про Наташу с Юрием, про всех, про всех.
Воропаев. На каком языке вы с ним разговаривали?
Корытов (указывая на Воропаева). Ведь специально же его выделили как знающего.
Варвара. А какой тут, подумаешь, язык! Налила двести грамм, он сам понимает, как дальше действовать.
Наташа. Он говорил по-русски. И неплохо.
Корытов. Несла какую-нибудь чепуху, а он, не будь дурак, записал — да в газету. Вот они какие, советские колхозники, полюбуйтесь! (Городцову.) А ты чего смотрел? (Воропаеву.) Твой выдвиженец! Полюбуйся!
Варвара. Что вы на меня кидаетесь? Уж будто я такая дура, — не знаю, как иностранца принять!
Корытов. Провал, провал! Кто мог ожидать, а? (Наташе и Юрию.) И вы хороши! Нечего сказать, авангард!
Наташа. Нет, вы знаете, он такой нахал, этот Гаррис… Начал, понимаете, расспрашивать, что едим, по скольку, у кого какие нехватки да давно ли колхоз… Да что мы о немцах думаем… Если бы не Варя, мы бы все пропали. Гость! А на кухню лезет, в кастрюлю заглядывает… Мы растерялись… Ну, а тут Варя как налетит на него, схватила за шиворот и — вон из кухни.
Корытов. Американца?.. Ну, ну, а он как?
Наташа. А он хохочет, обнимать ее полез…
Варвара. Извини-подвинься, говорю. Это ты у себя дома по чужим кухням лазай, а пришел в гости — будь гостем, а то, говорю, так тебя кулаком обцелую, горбатый станешь.
Юрий. А он сейчас же все это в блокнот, но смирился.
Наташа. Нет, Варя просто молодец!
Варвара. Знай, говорю, куда приехал, с кем разговариваешь. Мой муж, говорю, Сталинград оборонял, а ты где тогда был, в чьей кухне щи хлебал?
Корытов. И куда он направлялся, этот Гаррис?
Юрий. На американский корабль. Я его провожал. Он меня о поляках расспрашивал — знаю ли я такой народ? Как же, говорю, я Варшаву освобождал. Алексеем Витаминычем заинтересовался. Жаль, говорит, не познакомился! Я ему говорю, — он, как мы, а мы — воропаевцы. Что, говорит, все одной фамилии? Одной, отвечаю.
Лена выходит.
Наташа. А о Польше много расспрашивал. Я говорю — мы им поможем, в обиду больше не дадим.
Корытов. А он что?
Наташа. Это, говорит, потом видно будет.
Огарнов. Слышите… мы воевать, а они мир решать. Маком!
Корытов. Ну, ты поосторожнее с формулировками… «Маком» — не надо в данном случае.
Варвара. Что значит — «поосторожней»? Нет, я на чем стою, меня с того не собьешь. Я бы еще ихнему президенту написала — по кухням своих уполномоченных не рассылать, а то попадет какой-либо мне под горячую руку, а я не товарищ Молотов, у меня нервы расшатанные…
Корытов. Известно, какие у тебя нервы.
Входит Лена.
Лена. Товарищ Корытов, Васютин просит вас к себе.
Корытов. Рвут на части, сосредоточиться не могу. Пойдем, Воропаев. А вы не толпитесь тут. Нечего. Валяйте по своим делам.
Воропаев (Варваре) И перестаньте делать глупости. Никаких попоек. Что это за манера? Человек приехал на конференцию, а она его споила до одурения…
Варвара. Я споила! Да он всех вас перепьет!
Воропаев. Вы, Лена, не уходите, вместе выйдем. (Уходит.)
Варвара (Лене). Давно он у тебя такой злющий? Беспокойный жилец тебе попался. Переманила от нас, так тебе и надо.
Лена. А что? Он у нас хороший. (Обходя собравшихся.) Узвар из сушки… не желаете?
Варвара. Какой он у нас — я знаю, я спрашиваю: какой он у тебя?
Лена. А он у всех самый лучший! (Обходя с подносом.) Узварчику не желаете?
Городцов. Не тот напиток. Угомонись, Варя.
Появляется генерал Романенко, прислушивается к перепалке женщин.
Варвара. Дай-ка мне, тихоня. Поднеси узвару, шевели ногами.
Лена. Пожалуйста, мне ничего не стоит.
Романенко (громко). Есть кто-нибудь из руководства?
Лена. Сейчас, сейчас…
Лена бросается в кабинет. Навстречу ей Воропаев.
Воропаев. Готовы, Леночка? Пошли.
Романенко. Алексей!
Воропаев. Роман Ильич! (Обнимаются.) Какими судьбами?
Романенко. Чудом, милый… Дай я на тебя погляжу!
Воропаев. Красив ты, брат, встретил бы на улице, не узнал.
Романенко. Я тоже тебя не узнал бы, подменили моего Воропаева. Не то, все не то! Какого чорта ты тут вертишься? Как здоровье?
Воропаев. Об этом после, погоди. Расскажи, что у нас. Все живы, здоровы?
Романенко. Да тебе-то что? Махнул на нас рукой, из армии сбежал, табак, что ли, садишь? А как же Академия? А помнишь, писать хотел? Или все это благие порывы? (Лене). Милочка, дайте что-нибудь горло промочить!
Лена. Пожалуйста, узвар из сушки.
Романенко. Спасибо, милочка.
Воропаев. Это Елена Петровна Журина, а это, Лена, генерал Романенко, о котором я вам рассказывал.
Романенко. Вот как? Очень приятно.
Лена. Пожалуйста.
Наташа (вполголоса Варваре и Лене). Пойдемте… Дайте людям поговорить наедине. Леночка, что я тебе скажу…
Наташа, Варвара и Лена выходят.
Романенко. Ну, на что это похоже? А Горева, Александра Ивановна, все глаза проплакала, думает, тебя тут в гроб кладут.
Воропаев. Александра Ивановна заслуживает счастья, которого я не могу ей дать. Я и не пишу ей, чтобы не расстраивать понапрасну…
Романенко. Ишь ты, какой добрый! Хитришь, хитришь!
Воропаев. Я и молодым не умел сближаться ради минутного увлечения. Для меня, Роман Ильич, любовь — событие, решающее жизнь… Взять жизнь женщины и отдать ей взамен свою, из двух маленьких жизней сделать одну большую — вот единственная для меня возможность. Было время, когда я чувствовал, что могу стать рядом с Горевой, но это прошло.
Романенко. Да ты же не понимаешь, что говоришь.
Воропаев. Муж, которому нужны нянька, растирания, банки, компрессы, который жалок…
Романенко. Слушай, Алексей, давай-ка поговорим начистоту: что с тобой, куда ты забрался, с какой стати перекрутил жизнь и себе и Горевой?
Воропаев. С армией я, к сожалению, покончил. Подвело здоровье, ты знаешь.
Романенко. Разве армии нужны были твои ноги? Твоя голова, твой опыт нужны. Ну, а хождение в парод? Ничем? Блажь какая-то. Голышев мне рассказывал, да я не верил.
Воропаев. Ты подожди, Роман Ильич, пойми… Я считаю, что спуститься к истокам жизни — это значит спуститься не потому, что нравственно оскудел, а как бы для нового разбега.
Романенко. Это какой же разбег — табаки выращивать! Ну, возьми командировку, отпуск, проветрись, а то что это? Академик, военное перо — и рассада!
Воропаев. Писать можно и здесь, и вообще ты как-то смешиваешь в одну кучу…
Романенко. Иди-ка лучше ко мне начальником штаба, новое дело дают, перспективы огромные, за год нагонишь все, что упущено, а то что это, войну вместе начинали майорами…
Воропаев. А теперь, ты хочешь сказать, дистанция огромного размера? В мою пользу, Роман Ильич. Бывают положения, когда, меняя сложившиеся условия, ты пробуешь себя в ином измерении и становишься сильнее, чем был.
Романенко. Это ты-то? Сильнее? Сейчас?
Воропаев. Месяц тому назад я был здесь прохожим, сейчас — работник, который нужен. Я не могу оставить тех, кто мне поверил. Это было бы подло. Подло по существу, хотя внешне не подло.
Романенко. Нет, брат ты мой, как ты хочешь, а я о тебе доложил Василию Васильевичу, он как раз здесь.
Воропаев. Не опекай меня, Роман Ильич!
Входит Корытов.
Корытов. Ты еще здесь, Воропаев? Ай, беда! Иди ищи этого Гарриса… Вы ко мне, товарищ генерал?
Романенко Нет. Вот старого друга разыскал.
Корытов. Он сейчас на одну минуту сбегает кое-куда. Такая суета, знаете… уж извините…
Романенко. Погоди, Алексей… (Корытову.) Не будет он у вас на побегушках. Это уж слишком.
Корытов. Товарищ генерал… Такие дни сейчас, что я сам…
Романенко. Я знаю, какие сейчас дни. И Воропаева у вас заберут. Считайте дело решенным.
Корытов. А я не отдам, товарищ генерал.
Романенко. Я как узнал, что ты здесь, так сразу и доложил Василию Васильевичу.
Корытов. Если меня спросят, не отдам…
Романенко. Будто так его любите.
Корытов. Конечно, человек он тяжелый и с фасоном в мозгах…
Романенко. Вот видите. Вам легче будет.
Корытов. Мне легче не будет. Такая у меня работа, что легко не бывает. А отдать Воропаева нельзя. Прижился с народом. Не ломайте дела, товарищ генерал.
Романенко. Человек заболел и потерял себя, а вы этим пользуетесь, вместо того чтобы ему мозги вправить. Отберу — и никаких!
Воропаев. Что же это, меня здесь нет или меня не спрашивают?
Романенко. И спрашивать не будут. Тебя заберут. Получишь сегодня официальный вызов.
Воропаев. Я тебя не понимаю, Роман Ильич. Я ведь еще не твой подчиненный.
Романенко. Завтра будешь.
Воропаев. И у меня собственная голова на плечах. Ты не имеешь права.
Романенко. Не горячись.
Входит военный в кожаной куртке, с ним Ленка, в руках ее букет фиалок.
Ленка. Вот они, Воропаев. Который красивый.
Человек в кожанке (подходит к Романенко). Разрешите обратиться, товарищ генерал, я прислан…
Романенко. Приказано обоим?
Человек в кожанке. Никак нет, приказано одного.
Романенко. Ну, ты тогда подожди меня, Алексей…
Человек в кожанке. Приказано доставить полковника Воропаева.
Романенко (растерянно). А, так! Ну, ну!
Воропаев. Куда?
Человек в кожанке. Не имею указаний сказать — куда.
Воропаев. Меня одного?
Человек в кожанке. Так точно.
Воропаев. Ну, ты извини, Роман Ильич, придется ехать.
Романенко. Валяй, валяй, не задерживаю. Получишь по первое число.
Ленка. Дядя Алеша! А вы не к товарищу Сталину поедете?
Воропаев. Что ты, дурочка!
Ленка. Ой, вас к нему везут… Машина оттуда, я знаю.
Воропаев. Будет тебе. Ну, иди, не задерживай.
Ленка. Возьмите мои цветы. Если увидите — так от меня передайте. Скажите — Лена Твороженкова, пионерка, собирала.
Воропаев. Ладно.
Воропаев машинально кладет букет в карман и выходит вместе с военным. Ленка бежит за ним.
Романенко. Ему там не до цветов будет, ему там вправят мозги.
Корытов. Перебросят, думаете, товарищ генерал?
Романенко. А что тут делать? Вместе в Москву поедем. Вопрос ясен.
Корытов. Жуткое дело!..
Стеклянная веранда дома Софьи Ивановны, выходящая в зацветающий сад. Эта веранда, вероятно, служит Воропаеву рабочим кабинетом. Стены в книжных полках, кипы газет на полу. Лена сидит за столом, который завален томами энциклопедии. Софья Ивановна перебирает рис.
Софья Ивановна. Я тебе, Лена, всегда говорила, что так получится. Вот по-моему и вышло. Вызвали-то не зря, пошлют куда-нибудь в центр, поверь мне.
Лена. Оставьте, мама. Никогда вы мне ничего не говорили и не могли говорить.
Софья Ивановна. Это почему же? Глупа, значит, стала?
Лена. Да о чем вы могли говорить? Ну, о чем?
Софья Ивановна (вздыхая). О господи, господи… Ты ему кем, по совести говоря, приходишься? Скажи матери.
Лена. Никем.
Софья Ивановна. Ну, так и знала… Как же теперь с домом быть? Полдома его, а уедет, продаст кому — не наплачешься… Кто мы ему? Чужие.
Лена. Да бросьте вы, мама.
Софья Ивановна. Бросьте. Спасибо вам, товарищ Журина, спасибо. А ссуда? Он уедет, ему что… а я как же?
Вбегает запыхавшийся Юрий, за ним Городцов.
Юрий. Еще не вернулся? Долговато.
Городцов. Да… меняется наш график жизни.
Софья Ивановна. Вам что! Вот я засыпалась — это да. Тупик, ой, тупик!
Появляется Наташа.
Наташа. Леночка, ничего еще не известно?
Лена. Ничего.
Софья Ивановна. Да тут собственно и гадать нечего. Если человека начальство вызывает, значит направят куда-либо.
Юрий. Вы думаете?
Софья Ивановна. Да тут и думать нечего.
Городцов. Да, меняется наш график жизни. Рановато его от нас забирают. Рановато. Еще б годок. Пока рассада подымется. (Кивает на молодежь.)
Влетают, тарахтя по лестнице, Варвара и Виктор Огарновы.
Огарнов. Как в дозоре залегли. Курить можно?
Софья Ивановна. Кури.
Огарнов. А может, у вас засада и огонька вздуть нельзя?
Варвара. Зашутился ты что-то не ко времени. Сядь, отдохни.
Софья Ивановна. Это у него, видать, нервное.
Наташа. А интересно, куда его теперь — опять в армию или в Москву?
Софья Ивановна. Одно из двух.
Варвара. Это все генерал Романенко обстряпал. Я, говорит, доложил там, куда надо. И чего лез? Сам выдвигается, ну лады. Так нет, надо ему еще людей срывать…
Огарнов. Не партийная точка зрения.
Варвара. Это у меня, что ли? Дома мне об этом напомни.
Голос Ленки (из сада). Идет, идет!
Все переглядываются. Бросают курить, мнутся и, наконец, встают. Входит Воропаев.
Молчание.
Воропаев (останавливается). А-а, все уже здесь.
Городцов. Говори сразу, не мучь.
Воропаев. Вы понимаете, что… со мной произошло? Я сейчас был у товарища Сталина.
Лена. Ой, что ж это?
Наташа. Я так и знала! Ну, ну, ну! Что же теперь будет?
Воропаев. Даже сам себе не верю, что был…
Лена. Значит, уедете? (Закрывает лицо руками.)
Воропаев (не замечая ее волнения). Я сегодня помолодел на тысячу лет!
Лена. Что?
Воропаев. Моложе стал на тысячу лет!
Городцов. Нечего ходить вокруг да около — рассказывай, Витаминыч. Я, брат, тоже не из железа.
Воропаев. Я расскажу вам удивительный случай из моей жизни. Это частный случай. Мое личное переживание. Я доверяю его вам как друзьям. (Проходит к столу.) Мне выпало счастье быть вызванным к товарищу Сталину… Я вошел, ничего не видя, и вдруг услышал голос, который нельзя забыть… Он заканчивал разговор со стариком садовником…
Городцов. С Иван Захарычем? Ну, ну!
Воропаев. Не знаю, как его зовут. Вхожу я, и от волнения не могу шага сделать…
Городцов. Стоп, стоп, стоп. Рассказывай толком, Алексей Витаминыч. Где дело было, присутствовал кто?
Воропаев. Вячеслав Михайлович сидел в кресле, бумаги подписывал. Товарищ Сталин беседовал, я тебе говорю, с садовником, рекомендовал ему какой-то новый способ культуры или прививки, а тот возражал…
Городцов. Ясно, Иван Захарыч!
Воропаев. …а тот возражал, говоря, что наш климат многого не позволяет. «Мало ли чего климат не позволяет, — возразил товарищ Сталин, — а вы смелее экспериментируйте». А садовник свое: «Климат, Иосиф Виссарионович, ставит знаки препинания». — «Ничего, — отвечает товарищ Сталин, — мы с вами южане, а на севере тоже себя не плохо чувствуем. Вот нам говорили, что хлопок не пойдет на Кубани и Украине, а он пошел. Захотели — пошло. Все дело в том, чтобы захотеть и добиться».
Городцов. Так прямо и определил?
Воропаев. Да. А потом товарищ Сталин обратился ко мне: «Пожалуйста, говорит, сюда, товарищ Воропаев, и не стесняйтесь. Как штурмовку устраивать, так вы впереди, а как ответ держать, так вас и не видно».
Городцов. Значит, уже доложили. Смотрите, какая оперативность!
Воропаев. Дадите вы мне рассказать или нет?
Юрий. Молчите все, что вы в самом деле!
Огарнов. Давай, Витаминыч, давай!
Варвара. Как мина замедленная. Все нервы вымотал.
Городцов. Складней рассказывай.
Воропаев. Пожурил товарищ Сталин меня за штурмовку. Рассказывали, говорит, мне, что вы тут колхозы в атаку водите…
Городцов. Так прямо и выразил?
Воропаев. …очень, говорит, интересно, хотя и не совсем правильно, на мой взгляд.
Наташа. А вы что?
Воропаев. А я стою, ног не чую и с места сдвинуться не могу.
Городцов. Это зря. Тут вид надо иметь молодцеватый, бодрый.
Варвара. Да замолчи ты!
Воропаев. Вячеслав Михайлович пододвинул мне плетеное креслице…
Ленка. Это где было?
Воропаев. В садике, у дворца… Я сел. Гляжу на товарища Сталина. Он в светлом кителе, в светлой фуражке. Лицо светлое.
Лена. Постарел?
Воропаев. Нисколько. Я его в последний раз на параде седьмого ноября в сорок первом году видел. Не постарел, но изменился. В лице появились новые черты, черты торжественности… да и не мог не измениться, потому что народ глядит в него, как в зеркало, и видит в нем себя… А народ наш изменился в сторону еще большей величавости.
Городцов. Факты, факты давай.
Воропаев. Я молчу. Вячеслав Михайлович спросил, как здоровье, как я себя чувствую, как я живу. Я ответил, что не легко.
Городцов. Ну, Алексей Витаминыч, я просто тебе удивляюсь. Такой, можно сказать, оратор выдающий, и такие слова… Ну-ну!
Лена. Да замолчите вы, слушайте, ведь от всей души человек говорит… А что на это товарищ Сталин?
Воропаев. Вот это, говорит, хорошо, что попросту сказали. Да, живем, говорит, пока плохо, но скажите своим друзьям: скоро все решительно изменится к лучшему. Вопросы питания, сказал товарищ Сталин, партия будет решать с такой же энергией, как в свое время решала вопросы индустриализации. Все сделаем, чтобы люди начали хорошо жить, лучше, чем до войны.
Наташа. Как я его люблю, если бы вы знали!
Городцов. Да тише вы… Тут самый вопрос пошел.
Воропаев. И попросил меня рассказать о людях, кто у нас, как живут и работают, и я рассказал о всех вас.
Лена. Сталину?
Воропаев. Рассказал я, как ты во сне пшеницу видишь, Городцов.
Городцов. Язык-то у вас как повернулся? Ну и ну! А он что? Вот незадача!
Воропаев. Он прошелся, подумал, говорит — это тоска по большому, по главному, и велел тебе передать… он, говорит, человек военный, поймет, что мы тут — второй эшелон…
Городцов (вытягиваясь). Есть — второй эшелон.
Воропаев. С хлебом решится, за нас возьмутся. Все понадобится тогда: и виноград, и инжир, и маслины. А если, говорит, тяжело Городцову, так перебросьте его в степь, на пшеницу.
Городцов. Меня? В степь? Нет, ваше коммунике я отвергну. Где я стал, оттуда меня не собьешь. Так вам и надо было сказать. Я и без вашей степи силу покажу…
Огарнов. Замолчи, сосед, не так, конечно, показ дан, не так, это я тоже скажу, но заботу о тебе какую товарищ Сталин проявил! Подумал о твоей судьбе.
Городцов. Да что я, дефект имею, что обо мне такой разговор завели? Не больной, кажется. И главное, какому лицу коммунике сделано. Нет, не то было сказано, что надо.
Наташа. Что с вами, я не понимаю! Дайте же нам послушать.
Воропаев. О вас, Наташа и Юрий, я тоже рассказал без утайки.
Наташа закрыла лицо руками. Юрий обнял ее.
И товарищ Сталин выслушал, долго молчал, потом говорит: «Если таким, как эти Поднебеско, дать силу, далеко шагнем».
Юрий. Я даже не верю, что он так сказал… Наташенька, слышишь?
Наташа. Слышу, но я, как во сне… Такое бывает только во сне.
Воропаев. Рассказал я и о тебе, Лена.
Лена вышла из угла и, раздвинув столпившихся вокруг Воропаева, стала перед ним.
О тебе я рассказал, какую душевную чистоту пронесла ты через всю войну, какой энергии и воли полна… И он…
Лена. Сталин?
Воропаев. Да. Он сказал: «Если одну волю этой Журиной…»
Лена. Так и сказал — Журиной?
Воропаев. Да. Если одну только волю этой Журиной направить по верному пути, горы, говорит, можно сдвинуть.
Лена. Ну, зачем вы про меня рассказали? Как же мне теперь жить?
Воропаев. То есть как?
Лена. Как же мне теперь жить? Сталин сказал, что Журина горы может сдвинуть. А я — сдвинула? Я ж теперь навеки покоя лишусь.
Городцов. Погоди, дочка. Мы все покоя лишились от этого разговора. Как в окружение попали, честное слово. Теперь хоть через себя перепрыгни, а показатели дай. Ну, выкладывай дальше, все до последнего слова, секретов тут никаких быть не может.
Воропаев. Рассказал я и о тебе, Виктор, как ты с честью поддерживаешь звание сталинградца, в первых рядах идешь, хоть и болен. И о тебе рассказал, Варвара.
Варвара. В трудное положение ты нас поставил, вроде как получили награду, а за что, неизвестно.
Ленка. А мои цветы куда дели?
Воропаев. С твоими цветами здорово вышло. Я их в карман шинели сунул… и забыл о них… потом искал платок и выронил…
Ленка. Ай-ай-ай, а я так собирала…
Воропаев. Товарищ какой-то был возле, он поднял, и я опять, понимаешь, их в карман сую. Товарищ Сталин с любопытством глядел на меня. Потом говорит: «Карманы, насколько я знаю, не для цветов, дайте-ка ваши цветы», и присоединил их к огромному букету на столе. Может быть, говорит, вы их кому-нибудь предназначали? Ну, тут я и рассказал о тебе, как ты цветы для товарища Сталина собирала…
Ленка. Уй-уй-уй!
Воропаев. Товарищ Сталин велел принести пирожных… Где же они? Да вот… И передать тебе, что я исполняю, товарищ Твороженкова, с огромным удовольствием.
Ленка. Ой, я их даже есть не смогу! Пойду девочкам покажу… А хвастаться можно?
Воропаев. Указаний на этот счет я не получил, но думаю — можно. Ну вот… в основном и все, товарищи.
Городцов. Как все? А о тебе какое решение? Какие оргвыводы?
Воропаев. Что ж обо мне… Обо мне… в основном товарищ Сталин меня похвалил… Нет, в общем, он положительно похвалил меня. Да, он так и сказал — «молодец», уверяю вас.
Ленка (начинает реветь). Дядя Алеша… А я теперь как же буду? Не уезжайте от нас… Дядя Алеша…
Воропаев. Ты что, Ленка?
Ленка. Ну, как же я без вас теперь буду, как?
Воропаев. Ничего не понимаю.
Наташа. В общем она хочет сказать… Знаете… сейчас, когда вас так отметили… мы понимаем, конечно… вас большие дела ждут. (Сквозь слезы.) Не забывайте нас, Алексей Вениаминович! А мы всегда будем вас помнить.
Ленка начинает реветь еще сильнее.
Воропаев (хохочет) Дорогие вы мой… черти вы мои полосатые! Да товарищ Сталин и похвалил меня за то, что я здесь… с вами…
Входит Романенко.
Романенко. Здравия желаю, товарищи! Ну, Алексей, когда едешь?
Воропаев. Никуда не собираюсь.
Романенко. То есть как?
Воропаев. Да вот так. Куда мне ехать? Посевная на носу.
Романенко. Погоди, погоди. Ты собственно у кого был, у Василия Васильевича?
Воропаев. Нет.
Романенко. Так где же?
Воропаев. Я был у товарища Сталина.
Романенко. Так. Ну и что же он сказал?
Воропаев. Он сказал: «Есть еще у нас некоторые товарищи, которые полагают, что хорошо работать можно только в Москве…» Есть у нас еще такие люди, Роман Ильич?
Романенко. Мгм… Чего ж тут не понять…
Городцов. Разрешите обратиться, товарищ генерал. Укоренился у нас полковник… Такие ходы сообщений провел, знаете… такие дзоты возвел…
Варвара. Так укоренился, что и не выдернешь.
Романенко. Вижу, вижу… у тебя, брат, такая гвардия, что мне самому завидно. Да… (Воропаеву.) Круговую оборону занял? Ну, что ж… А вам от имени корпуса спасибо за то, что подняли на ноги Воропаева, Спасибо, гвардейцы! Иттить вперед, как говорят мои солдаты.
Огарнов. Служим Советскому Союзу!
Романенко. (Воропаеву). Ну, раз так — так так. Значит, такая линия. Тогда переноси сюда свой капе и действуй.
Обнимаются.
И — вперед иттить, вперед!
Софья Ивановна. Обошлось! (Лене). И пусть теперь на себя весь дом записывает. Да-да, пусть! А то я все свои нагрузки забросила через эти хлопоты. Прямо ужас!
Стеклянная веранда дома Софьи Ивановны. Лена сидит за столом, который завален томами энциклопедии, роется в книгах.
Лена. Ну, откуда я возьму про этого Суворова… И ничего нет… был в Крыму или не был… вот еще хлопоты.
Голос Наташи. Леночка, ты дома?
Лена (отрываясь от книги и перегибаясь через открытое окно). Дома, дома! Вот кстати! Я как раз о тебе думала…
Входит Наташа.
Наташа. У тебя прямо рай, Лена. Садик такой чудесный…
Лена. Это все мама и Алексей Витаминыч. Вперегонки чего-то сажают.
Наташа. Почему ты меня вспоминала?
Лена. Да я одна замучилась. Алексей Витаминыч оставил мне с утра записку, — он со мной занимается, каждый день задание… Вот. (Читает.) «Леночка, вечером расскажите мне, что делал в Крыму Суворов…» Ты понимаешь? А я даже не знала, что он тут был.
Наташа. Ну, как же. Его даже ранило в глаз на перевале.
Лена. Это Кутузова!
Наташа. Правда, правда. Но, с другой стороны, тоже как-то непонятно: сражался с французами, а ранен почему-то в Крыму. Какая-то неувязка.
Лена. Все увязано. Его ранило в глаз, когда он был еще молодым и воевал против турок.
Наташа. Так ты же все знаешь! И вообще ты самая умная среди нас. Чего ты учиться не едешь?
Лена. Сама не знаю, что выбрать… И учиться хочется, и работу интересную мне предлагают, но как-то все у меня неустроено.
Наташа. Лена, хочешь, будем говорить напрямки, как родные сестры?
Лена. Я с тобой всегда напрямки.
Наташа. Ну вот… все… начистоту. Ты мне скажи все-таки, как у вас?
Лена. Никак.
Наташа. Ты скажи откровенно — он нравится тебе?
Лена. Да. Так нравится, что и сама не знаю, что со мной. Все глупости разные лезут в голову, и мечты, и думаю — завтра встану и сама ему все скажу, чтоб не мучиться. А ничего не выходит, я рядом с ним, как немая.
Наташа. Ну, а скажи, вы целовались когда-нибудь?
Лена. Что ты! Разве у него поцелуи на уме? Он такой…
Наташа. Они все такие, я тебе скажу. Мой Юрка, если бы я не вышла за него замуж, ни за что бы на мне не женился. То есть, понимаешь, он ни за что не рискнул бы. Такой храбрый мальчик, а когда я спросила его: ты любишь меня? — он так побледнел, будто на мине подорвался. И вообще, я думаю, мужчины, которые сами лезут целоваться, это что-то не то. Тебе не кажется? Вообще это не их дело, правда?
Лена. Кто их знает…
Наташа. Вот я тебе расскажу, как мой папа делал предложение маме. Он ходил к ней в гости чуть ли не каждый вечер и все время рассказывал — может, и об этом самом Суворове, рассказывает и рассказывает, мама уже все наизусть выучила. И однажды, когда папа начал повторять все сначала, дедушка, мамин отец, значит, выскочил из соседней комнаты и говорит: «Мария, соглашайся немедленно, а то заговорит до смерти!» Ты понимаешь, что я хочу сказать? У них как-то по-своему все идет. Он может тебе говорить о земледелии, а выходит, что о любви.
Лена. Ты думаешь?
Наташа. Не думаю, я отлично знаю.
Шаги во дворе. Лена выглядывает.
Лена. Он!
Они бросаются устанавливать на место книги. Входит Воропаев с газетой в руке.
Воропаев. Здравствуйте, Наташа! Ай да авторы, ай да организаторы! Сады при школах! Да вы же молодцы, государственные деятели! Кто это из вас троих додумался?
Лена. Не помню, кто. Кажется; Наташа. Варвара поддержала, а я предложила написать в газету. Ну, а потом сочиняли все вместе и дружно подписались… Писем сколько, отзывов, постановлений, предложений, если б вы знали!
Воропаев. Так всегда бывает. Толкнуть надо. Дело, которое не движется, это просто идея. Идею толкнешь, она и пошла и на ходу превращается в дело. Только догоняй.
Наташа. Ну, я побежала. Сегодня доктор Комков лекцию читает молодым матерям.
Воропаев. Научно будете рожать?
Наташа. А как же! Зачем мне какая-то эмпирика? (Уходит.)
Воропаев. И когда эго вы всему успеваете учиться, не пойму? Вот хотя бы ты, Лена.
Лена. Это я у вас научилась. Сначала казалось мне, что вы так хорошо говорите с пародом потому, что вам кто-то подсказал, помог. Потом — вижу, говорите вы то, что я сама чувствую, но чувства этого до вас я как-то не сознавала, не могла выразить, а вы толкнули что-то в душе, и там пошло гудеть и волноваться. Это я особенно в День победы поняла, когда вы речь произносили… Не знала я, что вы такое с народом можете делать, не знала, скажу правду.
Воропаев. Это не я с народом, а народ со мной такое делает. Двадцать лет я в партии, огромную жизнь прожил, а, веришь ли, омолодила меня работа у вас. Не сознанием, а телом своим, дыханием чувствую, что я — народ, в народе, с народом, что я его голос. Ах, как мне повезло!
Лена. А можете вы и про меня так хорошо сказать?
Воропаев. Могу. Знаешь, кто ты, Лена? Дикая яблонька, выросшая в глухих горах.
Лена. Вы стихи говорите?
Воропаев. Такая хрупкая, сильная и скромная яблонька, которая не боялась никаких морозов и всегда зацветала первая. Ты — храбрая яблонька. Стоишь себе среди лесов и цветешь в свое удовольствие, как самое сильное на свете деревцо…
Входит Софья Ивановна.
Софья Ивановна (раздраженно). Это что ж такое — здесь кино, что ли, и идут, и идут, хоть собаку спускай… да и та — поздравляю — куда-то сорвалась. Разве это хозяйство — собаку не сберегли! Хороши хозяева — нечего сказать! Крышу до осени отложили, козу решили купить — раздумали… Ленке все некогда, статейки сочиняет… активистка какая нашлась!
Воропаев. Вы сами раздумали, Софья Ивановна. Я вам сколько раз напоминал.
Софья Ивановна. Нашел домработницу! Что ж, мне из-за вашей козы дело бросать? Я в артели, сами знаете, занята, у меня своя нагрузка, мне люди доверились, как человеку, а я буду их на козу менять! Никогда в жизни себе не позволю… Да и времени у меня нету… Вон опять идут! Лихорадка б их стукнула! (Выходит.)
Лена (вслед). На вечер, на вечер… Слышите, мама?
Слышно из сада: «А, Софья Ивановна!.. Как живете-можете? Цветете?» И ответ Софьи Ивановны: «Тут не до цвету, входите уж, входите, как пришли!»
(Выглядывая.) Васютин с Корытовым!
Входит секретарь обкома Васютин, с ним Корытов.
Васютин (здоровается). Мир дому сему! Высоконько забрались, товарищ Воропаев… (Лене). Васютин…
Воропаев. Зато вид какой! Загляденье!
Васютин. Вид — ничего, а начальству тяжело к вам добираться!
Воропаев. Прошу садиться! (Корытову.) А ты что же, Геннадий Александрович?
Корытов. Ничего, ничего.
Лена уходит.
Васютин. Мало-мало устроились?
Воропаев. Более или менее.
Васютин. Скорее, пожалуй, менее. Ну, обживетесь. Слышал я, что вы, товарищ Воропаев, маленько недооценили свои силы.
Воропаев. Ушел я, может быть, действительно рано, да ведь, как говорится, ранения и болезни не выпрашивают, а получают.
Васютин. Я понимаю. И я не в обвинение. Я сожалею. Что касается вашей персоны, то о вас неплохо отзываются.
Воропаев. Я слушаю вас, товарищ Васютин.
Васютин. Так вот. Начну собственно с конца. Говорят, один удачно найденный человек — половина дела. Впрягайтесь-ка вы в работу посерьезнее.
Воропаев. Есть у меня своя теория, товарищ Васютин…
Васютин. У кого их нет! Вы погодите с теориями… Партийная конференция на носу. Понятно?
Воропаев. Понятно.
Васютин. А с Геннадием Александровичем у вас недоразумение небольшое.
Воропаев. Что именно, какое недоразумение?
Васютин. Сейчас скажу. Когда ставишь человека на работу, надо всегда учитывать, сколько он на ней высидит. Важно не передержать, понятно. Мы тут ошибку допустили, каюсь — передержали. Так ведь, Геннадий Александрович?
Корытов. Выходит, так
Васютин. Каждый человек может выдохнуться. Наше дело — во-время поддержать. Недоглядели — выдохся Корытов. Плохой работник? Нет. Может найти себя? Может. В чем его беда? Рос медленнее людей. Перегнали его. Это — первое. А второе — заработался он, душой стал суховат. А партийная работа души требует. И теперь, если мы его не спасем, пропадет человек. Так ведь?
Воропаев. Пожалуй, так. Но самое трудное время позади.
Васютин. Думаете? Для нас с вами, партийных работников, самое трудное всегда впереди. То, что преодолено, то уже не трудно. Ну, так как же?
Воропаев. Я прошу не выдвигать меня секретарем райкома. Я, должно быть, буду неважным секретарем.
Корытов. Ага, заговорил. То-то.
Воропаев. Мне никогда еще не приходилось стоять на самом поэтическом участке работы, быть пропагандистом, работником чистого вдохновения. Оставьте меня на пропаганде. Выдвигайте молодых.
Васютин. В партии нет стариков. И знаете что — не показывайте мне, что вы отличный пропагандист и агитатор.
Воропаев. Зачем же мне браться за дело, на котором я буду выглядеть хуже, чем на сегодняшнем? Я понимаю, что с Корытовым нелегко работать.
Корытов. С тобой легко! Уж такое вы сокровище, ай-ай-ай!
Васютин. Погодите, погодите. Я о вашем характере тоже кое-что слышал, Воропаев. И вы не без греха. Я вот тебя, Корытов, спрашиваю — справится он?
Корытов. Справится. Силен. Укоренился в народе.
Васютин. Что и требовалось доказать… А насчет поэзии, дорогой мой товарищ Воропаев, это, надеюсь, несерьезно. (Встает и ходит по террасе). Поэзия! Пропагандист — поэзия, а секретарь — проза. А Киров Сергей Миронович? Проза? Не мне вам доказывать, что в партийной работе нет места прозе, особенно нынче. Вот Корытов ударился в прозу, и видите — что… Вот мы его и научим поэзии. Великие наступают времена, великие! Когда еще сказано было: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма»… а нынче не призраки, а миллионы живых людей несут это знамя со всех концов земли! Каждый из нас десять шкур должен с себя спустить, — людьми заняться. Философские времена наступают, Воропаев, мало быть передовиками в ремесле, мудрецов надо формировать, мыслителей, дальнозорких людей с объемной душой, как… как это наше небо… как это море… не меньше. Наш стахановец — государственный человек, а вдохните в него огонь теории, — это же гигант… это… в любом государстве министр! Вот как! Уговорил, нет? Кажется, уговорил.
Воропаев. Подумать надо.
Васютин. А вы, не думавши, и не слушали бы. Ладно, дам срок. Молоком не угостите?
Корытов. Да у него ни коровы, ничего… прямо стыдно.
Воропаев (в окно). Лена, дайте-ка молочка кувшин.
Васютин. От своей коровы молоко всегда вкуснее. Пора бы свою завести, вроде как коренной житель… неудобно.
Лена (входит с кувшином). Некогда возиться.
Васютин. Ай-ай-ай, все социализм строите? А как же другие управляются? На все надо иметь время. Мало вам двадцать четыре часа, раздвиньте их на сорок восемь. Все в ваших руках. Время без лимита. Если возьмете лишнее, никто не осудит. Так, я понимаю, мы договорились? Вчерне, так сказать.
Корытов. Ты выручай меня, Витаминыч, выручай. Я, брат, все-таки не где-нибудь, на посту свалился, ты сам видел… Мне бы вот, как тебе тогда, — помнишь, — мне бы сейчас передых небольшой, поучиться. И опять в бой. Так что… не подведи.
Васютин (прощаясь). Слышали? Зов раненого. И как там у вас, на фронте, говорилось: взаимовыручка в бою — святое дело, так ведь? Надеюсь, к вам ее применять не придется… Прощайте. Звоните мне.
Воропаев идет проводить Васютина во двор.
Корытов (уходя, Лене). Ах, да… Чуть не забыл. Письмо вам…
Лена (удивленно). Мне? (Открывает конверт, читает, волнуясь.)
Воропаев (входя). Письмо? Мне?
Лена. Нет, мне.
Воропаев. От кого, интересно. Популярному автору от почитателей?
Лена. От Горевой Александры Ивановны.
Воропаев. Что? Почему она тебе пишет? Что-нибудь случилось?.. С ней? Да говори же, Лена. Раненая? Да или нет? Что с ней?
Лена. Нет. Она жива, здорова. Читайте.
Воропаев. Что такое? (Быстро пробегает письмо.) Мгм… вот как… так… Что думаешь ответить?
Лена. Что же мне ответить, Алексей Вениаминович?
Воропаев (просматривая письмо). Как она тебя величает? «Милая Лена». Спрашивает, как живет и работает Воропаев? Ну, значит, так и ответь: «Милая Шура, сообщаю вам, что Воропаев здоров, много работает, жизнью своей доволен… что сынишку его на днях привезут из Москвы…»
Лена. Я ей отвечать не буду. Я ее вовсе не знаю. Мне бы уехать, Алексей Вениаминович… Помните, я просила вас помочь? Мне бы вот сейчас уехать… завтра, что ли…
Воропаев. Куда ехать, почему? Только начала становиться на ноги, и уезжать… И в какой связи это с письмом? Только появился у тебя дом, создались новые интересы… ты стала другой, чем была…
Лена. Смешно вы говорите — другая я стала. А какая такая другая, вы знаете? Что у меня на сердце, чувствуете?
Воропаев. Я что-то не понимаю… Александре Ивановне я, конечно, отвечу сам. Ты о ней думала?
Лена. А как же! Как же мне не думать, когда я рядом с ее жизнью стою. И письма ее кое-какие, — теперь уж признаюсь, — я читала, вы их рвете, а я возьму, склею, прочту. Умная и хорошая она женщина, Алексей Вениаминович. Читаю, бывало, ее письма и плачу. Вот, думаю, как не повезло женщине: одно думала, другое вышло.
Воропаев. Помнишь, какой я сюда приехал… за смертью… и тогда твердо решил я — не стеснять собой никого… и ее, конечно, в первую очередь… и вообще никого.
Лена. Не говорите мне ничего, Алексей Вениаминович. Я все сама вам скажу. Я ее жалела, а сама думала, — а вдруг так случится, что у нас с вами жизнь наладится. Мечтала об этом… А теперь вижу — ничего бы у нас с вами не вышло…
Воропаев. Я никогда не думал, что ты так ко мне относишься… Что ж теперь делать?
Лена. Постойте, не перебивайте меня… Жена — это недаром в народе говорится — половина. А разве я могу быть половиной? Я и на четверть не потяну…
Воропаев. Лена, не в этом дело…
Лена. Подождите, милый Алексей Вениаминович… вы уж потерпите, я за всю жизнь сегодня такая разговорчивая… Вы хотели забыть Александру Ивановну, потому что вам жалко было брать ее в свою жизнь. Плохо, мол, ей тут будет. А она, видать, не жалеет себя ни в чем, только бы поближе к вам быть. А вы не бойтесь… Вы, правда, послушайте меня, как сестру, худого я вам не пожелаю, — вы не зовите, ее. Обед она вам не сварит и за папиросами бегать не будет, но… (Не найдя слов, широко распахивает руки, движение их вольно и красиво и лучше слов объясняет мысль.) Вы ее любите… Я на вас зла не держу, я сама виновата, сама… Вы для меня так много сделали, вы меня жить научили… Меня научили, а сами не умеете. Других чему только не научили, а сами свою долю взять не знаете как. Мне б никто не простил, если б я связала себя с вами… Полы у вас мыть да чаем вас поить — это мне ничего не стоит, но счастья у нас не было бы. Стойте, стойте! Я сейчас, как все высказала, вижу — судьба моя еще не сказана, и впереди она вся. Знаю я: за пазухой у вас счастья своего не высидишь. Ну, хватит, Алексей Вениаминович, заговорила я вас, милый вы мой.
Воропаев. Что сказать… Кажется, в первый раз в жизни не знаю, что сказать…
Софья Ивановна (вбегая). Можете не волноваться… Нашелся Тузик! (Разглядывая Лену и Воропаева). Опять эта Морозова пришла, которой пенсию не дают, на завтра, что ли, отложить?
Лена. Нет, нет. Пойдите, Алексей Вениаминович, выслушайте ее… который раз она к вам…
Воропаев. Замечательный человек ты, Лена… только все как-то нескладно у нас с тобой получилось… Но какой ты чудесный, чистый человек! (Пожимает ей руку и выходит.)
Софья Ивановна. Что тут у вас, Лена?
Лена (бросается на грудь к матери). Вы мне ничего не говорите, мама… Только поклянитесь от чистого сердца, когда Сережка к нему приедет, будете смотреть за ним, как за своим. Мамочка, милая… (Целует ее).
Софья Ивановна. Гордая ты у меня, Леночка. Все сделаю, как ты хочешь… Все будет, как ты хочешь…
Набережная, что и в первой картине. Осень. Деревья слегка позолотели, но еще пышны, а солнце по-летнему горячо. На скамейке доктор Комков. Появляется Лена с чемоданчиком в руке.
Лена. Здравствуйте, доктор. Отдыхаете?
Комков (раздраженно). Пациента жду. По случаю воскресенья рассчитывал застать его дома, но не угадал: день секретаря райкома строится вне законов логики. Раньше, бывало, больные бегали за врачами, теперь врачи гоняются за своими больными.
Лена. А почему здесь его ловите?
Комков. Сегодня с пароходом прибывают переселенцы. Здесь организуется встреча… Едете?
Лена. Да, пароходом. Хотела попрощаться, да, видно, не удастся.
Комков. Что выбрали, Елена Петровна?
Лена. Фельдшерские курсы, потом, может быть, рискну в мединститут.
Комков. Отлично надумали, из вас выйдет прекрасный врач… только смотрите, никогда не соблазняйтесь лечить Воропаева.
Лена. Кстати, как у него сейчас со здоровьем? Уж очень неважно стал выглядеть.
Комков. Видите ли…
Лена. Говорите… как будущему врачу.
Комков. Воропаев — человек для всех. Организация, очень сложная. Для таких, как он, еще нет лекарств. Они и болеют-то не по-людски.
Лена. Он стал такой худой, такой худой…
Комков. Худой? Да он весь из костей, даже сердце.
Лена. Ой, нет. Зимой вы говорили, что перемена жизни — самое хорошее лекарство. Вот он переменил…
Комков. Он недопеременил. К этой перемене надо бы еще немножко сердечной радости, своей, маленькой… но он любит радость грузовиками, кубометрами, гектолитрами…
Лена. Как, по-вашему, он счастлив?
Комков. По-видимому — да… Как-то я прочел у Тургенева: «Кто знает, сколько каждый живущий на земле оставляет семян, которым суждено взойди только после его смерти», — и подумал тогда, что от многих из нас ничего не останется, и зависть меня взяла именно к Воропаеву. Он и при жизни взрастил неплохой урожай.
Лена. Зачем вы так говорите? От нас останутся люди, каких еще не было, от нас пойдет счастье.
С моря слышен гудок подходящего парохода.
Ну, мне пора, доктор. Я буду писать вам.
Комков. Возвращайтесь скорее. Я очень скучаю без тех, кого не надо лечить.
О чем-то бурно споря, появляются Юрий и Наташа.
Юрий (хлопая по толстой книге, которую он держит в руке). Видишь, что написано: «Мать и дитя», профессора Жука. Четырнадцатое издание.
Наташа. Ах, Юрочка, хотя б и сорок пятое, какое это имеет значение! Моя мама без всяких Жуков выкормила шестерых, и все были на загляденье!
Юрий. Голая эмпирика… а тут же все научно обосновано. Для чего же наука, если ею пренебрегать?
Наташа. Сам рожай и сам корми в таком случае, Юрочка, а я буду поступать, как нахожу нужным. (Заметив Лену и Комкова). Вы слышали что-нибудь подобное? Хочет, чтобы я… как его?
Юрий. Жук, «Мать и дитя».
Наташа. …чтобы я по Жуку воспитывала, а этот Жук жил в прошлом веке, когда дети были совсем другими!
Комков. Как вам сказать. Можно допустить, что они были несколько похожи на наших.
Лена. У вас, Наташа, такой замечательный мальчик, что я завидую.
Гудок парохода.
Ой, надо спешить!
Наташа. Лена, милая, мне вам столько нужно сказать… если бы не вы, я, вероятно, не родила бы со страху… Мы так много для меня сделали. (Целует ее). Юрочка, возьми чемодан…
Юрий. Вы для нас родней, чем сестра, Елена Петровна.
Наташа (Комкову). Доктор, а может быть, этот Жук все-таки прав, как вы считаете? Проводим Лену, и вы посмотрите Алешку, хорошо? (Взяв Комкова под руку, уходит.) Лена, я не прощаюсь, встретимся на пристани.
Юрий. Дайте мне чемодан.
Лена. Не нужно, Юрочка, я сама.
По набережной идут военный с палкой и Горева. Она в шинели, без погон, вид у нее измученный, болезненный.
Военный. (Юрию). Простите, пожалуйста, как пройти к райкому? Мне срочно нужен секретарь… товарищ Воропаев, кажется.
Юрий. Сегодня выходной… Сами его все утро ищем… может быть, он в клубе.
Военный. (Горевой). Александра Ивановна, подождите меня здесь, я загляну в клуб.
Горева. Хорошо, я подожду. (Юрию.) А квартира Воропаева далеко?
Юрий. Квартира у него была… да… но сейчас он живет в райкоме.
Горева. И сынишка с ним?
Юрий. Сынишка вот у них… У Елены Петровны…
Горева (радостно). Вы — Лена Журина?
Лена. Да.
Горева. Я — Горева.
Юрий (хватаясь за голову). Ну, я побегу, надо же все-таки разыскать его…
Лена. Юрочка, погодите, вы мне нужны!
Юрий (убегая). Сейчас, сейчас.
Горева. Я вам писала, не знаю, ответили ли вы, я странствовала по госпиталям.
Лена. Нет… я не ответила.
Горева. Скажите — почему?
Лена. Он сам обещал ответить, Алексей Витаминыч.
Горева. Как вы сказали?
Лена. Это у нас его так прозвали — Витаминыч.
Горева. Похоже… Скажите, а он ответил мне?
Лена. Не знаю. Хотел ответить… Простите, мне надо итти.
Горева. Одну минуточку.
Лена. Пожалуйста. Только я спешу.
Горева. Я понимаю. Я очень коротко. Нам с вами, конечно, не легко разговориться…
Лена. Да, правда… я даже не знаю, о чем…
Горева. Ну, как — о чем! Мы — женщины, Лена. Мы быстро поймем друг друга… Скажите, Лена, кто мы друг другу?
Лена. Как я могу сказать?.. Чужие.
Горева. Вы его жена?
Лена. Нет, что вы! Я думала — вы его жена.
Горева. Нет, что вы!.. Но вы слышали обо мне?
Лена. Слышала… Я… я даже читала ваши письма.
Горева. Что вы говорите! Вы заставили меня покраснеть. Я ведь, как вы понимаете, писала их не для вас.
Лена. Вы меня извините, правда, я ничего плохого не думала про вас…
Горева. Конечно, конечно, я понимаю. Тогда мне нечего долго объяснять — вам понятно, почему я оказалась здесь… И хотя я сознаю, Лена, что у вас нет и не может быть ко мне доброго чувства, вы должны были, вы обязаны были написать мне обо всем…
Лена. О чем — обо всем?
Горева. …чтобы я не приезжала. Быть отвергнутой легко, быть навязчивой — оскорбительно, Лена.
Лена. Я знаю, Александра Ивановна.
Горева. Я желаю вам… чтобы у вас никогда этого не было.
Лена. Было уж, было… Только я о вас хотела сказать — разве вы отвергнутая?
Горева. Должно быть. Он исчез так внезапно, отдалился так быстро, что я не успела даже понять, в чем дело.
Лена. Ничего я не знаю, Александра Ивановна.
Горева. Особенно было тяжело, когда меня ранило. Одна, никого близких, и он, я знаю, тоже один, и у него тоже никого. Я ему много писала. Он отвечал через друзей какую-то чепуху, что щадит меня, не хочет делать из меня сиделку… Почему сиделку?
Лена. А потому, что ему было плохо, совсем плохо. Вы там себе славу завоевывали, ордена, награды получали, о вас в газетах писали…
Горева. Откуда вы знаете?
Лена. Я все о вас знаю, все… А он в это время помирал — да, да… Крыши над головой не было…
Горева. Почему же вы не написали мне, что ему плохо? Почему вы не позвали меня — помогите Воропаеву. Это честно? Как вы считаете?
Лена. Я помогала ему сама. Что могла, то и делала. Ну, да вы ведь знаете, разве он жить умеет? Ребенок какой-то.
Горева. Для вас он — ребенок, для меня всегда — воин, мужчина, не в этом дело, а в том, что вы не подумали тогда — жизнь Воропаева есть часть чьей-то другой, далекой от вас. В общем я вижу, что, приехав, сделала ошибку… Я… У меня к вам большая просьба — помогите, чтобы никто не знал, что я была здесь. Я вернусь на пароход.
Лена. Подождите, что вы!
Горева. Нет, нет, я приехала не вовремя. Но знайте, Лена, я полюбила его на войне, где незачем было лгать. Мы были верны друг другу. У нас было одно сердце на двоих. А верность, Лена, порождает только самая беззаветная любовь. Нет… я совсем не то хочу сказать… одну минуту… Я как-то не соберусь с мыслями. Да!.. Все, что произошло, я могла бы узнать проще, но ничего не поделаешь. Прощайте! Не оставляйте Воропаева. Это в самом деле ребенок.
Лена. Александра Ивановна, не уходите, я должна уехать — не вы. Послушайте меня, Александра Ивановна, вы во-время приехали. Он любит вас, Александра Ивановна.
Горева. Вы уверены?
Лена. Он любит вас, верьте мне… «Обеда она мне, говорит, не приготовит и за папиросами бегать не будет, но счастье создаст… Она, говорит, хорошая, умная…»
Горева. Вы… сами слышали, как он это говорил?
Лена. Да.
Горева. Странный человек.
Лена. Это очень хорошо… замечательно, что вы приехали. Правда, ему поначалу трудно жилось, но потом… потом все изменилось.
Горева. А меня вблизи него не было… Но я работала, я не могла бросить дела, я… я… я ж все-таки не где-нибудь, а на войне была… Я думала, что раз у нас с ним одно сердце, так неважно, где оно — со мной ли, с ним…
Слышен гудок парохода.
Лена. Ой, я опаздываю. До свидания, Александра Ивановна. Я только вот еще что вам скажу. Я за глаза вас очень полюбила, а когда сегодня увидела — разозлилась на вас, сама не знаю, за что…
Горева. Ах, это совершенно неважно! Куда вы спешите?
Лена. За судьбой, Александра Ивановна. Каждый должен искать свою.
Горева. Вы нашли ее, Лена. Я не пущу вас.
Лена. Он любит вас, поймите вы это… И… Я же вижу, какая вы… А я… Я даже обокрасть вас не смогу…
Горева. Леночка, милая, не уезжайте. Приехать трудно, а уехать — нет ничего легче. Девочка вы моя милая, послушайте меня…
Лена. И не буду, не буду… и не говорите… Пустите меня. Вы хорошо сказали — одно сердце на двоих. И про верность тоже. Я ведь сама такая. Я тоже верная. Слушайте, Александра Ивановна, его Сережа у моей мамы. Возьмите его себе. (Обнимает Александру Ивановну.) Милая вы моя, худенькая какая…
Горева. Да нельзя же так, Лена.
Входит Городцов.
Городцов. Назвал всех на двенадцать часов, а сам неизвестно где. (Горевой.) Извиняюсь, гражданочка, вы с парохода?
Горева. Да.
Городцов. Много приехало?
Горева. Человек триста, четыреста…
Городцов. Дело! Люди до крайности нужны…
Лена. Знакомьтесь. Это жена Алексея Витаминыча — Александра Ивановна, доктор… с фронта приехала. Прими ее, председатель.
Городцов. Вот так коммунике! Здравствуйте! А я и не знал, что Алексей Витаминыч женат. Вот так чепе. Чрезвычайное происшествие, то есть. Что же вы телеграмму не дали?
Лена тем временем исчезает.
Горева. Лена… Куда вы, Лена? (Хочет броситься за нею, но Городцов решительно преграждает ей дорогу.)
Городцов. Пожалуйста сюда! Сейчас встречу будем устраивать вновь прибывшим. Вещички-то ваши где? Сейчас, сейчас пошлю за ними. И никуда вам ходить отсюда не надо.
Горева. Дело в том, что я еще сама не знаю, надолго ли… не знаю, останусь ли…
Городцов. Все мы так поначалу думали. Это от перемены климата. Такое было, Александра Ивановна, что и вспомнить стыдно. Ну, а потом… потом прошло.
Горева. Да?
Городцов. Да вы посмотрите, какой тут масштаб жизни. Это ж все надо перевернуть вверх дном!.. Горы, скажем. А на что нам, спрашивается, горы? Воду подают! Значит, что? Обваловать ущелья, плотины надо ставить. Или вот, возьмите, к примеру, море. К чему? Обыкновенная, кажись, картина природы. А на самделе — промысел. Или вот те косогоры. Зачем? Одно утомление глазу. А мы там маслинку разведем, виноградники расплануем… Больницу поставим. У нас народ любит лечиться, я не препятствую — пожалуйста, отчего ж, если хозяйству помехи нет. Доктор Комков у нас хороший… Увлекающий доктор, но до хирургии не дотянулся пока… робеет. Хотя зубья рвать — лихо рвет.
В праздничном платье появляется Варвара.
(Варваре). А лозунги где?
Варвара. Несут, несут. (Горевой.) Из новоприбывших?
Горева. Да.
Городцов (кому-то в сторону). Сюда, сюда! Выше поднимайте! Вот так!
Варвара. Не портниха будете?
Горева. Врач. Хирург.
Варвара. И то хорошо. Хоть Комкову конкуренция, а то на все болезни один доктор, даже лечиться неинтересно. Семейная будете?
Горева. Как вам сказать… Сама затрудняюсь.
Варвара. Муж есть, значит замужняя, мужа нет — холостая, чего тут затрудняться.
Горева. Разыскиваю свою семью…
Городцов. Обзнакомились? Замечательно. Это, Александра Ивановна, наша активистка Варенька Огарнова, наш коренник, как говорится… Хозяйка крымской лозы. А это, Варя, супруга Алексея Витаминыча.
Варвара. Вот тебе и раз! Но я чувствовала, я это давно чувствовала, что у ней ничего не получится. Одним словом, спокойно, все в порядке. Только держать его в руках. Да, да. Это ж такой ходок, я вас уверяю.
Городцов. Варвара, Варвара!
Входит Виктор Огарнов.
Витюша, ты бы вступил в дело… это ж, понимаешь, такие формулировки пошли!
Огарнов (Горевой). Здравствуйте, товарищ. Что, она вас уже на веники обламывает?.. Отдохни, Варвара.
Варвара (торжествующе). Воропаева Александра Ивановна.
Огарнов. Как? Сестрица?
Варвара. Жена, жена!.. Я что тебе говорила!.. Отдохни, Виктор.
Огарнов. Я просто до того удивленный, что, правда, сяду. Ну, вы подумайте, а?
Варвара. Вот и думай, самое тебе занятие… (Уводит Городцова в сторону.)
Юрий (влетая). Алексея Витаминыча все нету? Беда!
Огарнов. Юрий, может супруга в курсе?..
Юрий. Да нет, она едва ли.
Огарнов. Моя, например, всегда в курсе, когда и никакого курса нет… (Горевой.) Ваш-то куда подевался?
Горева. Я еще его сама не видела…
Юрий (хватаясь за голову). Ну, как тут у вас? Плакаты где? Лозунги почему не развешаны?
Варвара. Сейчас, сейчас. (Берет плакаты. Горевой.) А Сереже вы родная или мачеха?
Горева. Мачеха. Впрочем… (Помогает развешивать плакаты.)
Варвара. Ничего, и мачехи бывают стоящие. За это и думать нечего. Главное, его — к рукам. До ужаса распоясался. У нас ночевал, полотенце забыл, два дня потом платком лицо вытирал, у Поднебесок книгу читал, да так и оставил. Обедать у него и в обычае нет, как самоед прямо. Я ему раз белье постирала — неделю не забирал. Понимаете? Цыган бродящий. И ведь никому от него никакого покоя.
Горева (смеясь). Это на него похоже. Но у вас, видно, любят его.
Варвара. Да как же его, проклятого, не любить, — ведь он из души не вылазит. Это ж такой невозможный характер, как вы с ним управлялись, не знаю… Сюда вешайте!.. Вот так!.. Хороню, хороню!.. А главное — никого не слушайте. Будут вам говорить и обо мне, и о Ленке, только я вам скажу — ни-ни. Это ж камень!.. И даже камень легче расшутить, чем его. Ну, готово, председатель.
Городцов. Слушай, Юрий Михайлович, слово-то я буду произносить или как?
Юрий. Да мы же вчера еще решили на бюро, что слово дадим самой молодой колхознице Ленке Твороженковой. Так сказать, от лица смены.
Городцов. Смотри, Юрий Михайлович, накладки не получилось бы. Может, лучше мне? Как я апробированный в этом отношении. У меня ж все прогнозы в руках.
Юрий. Да какие тут прогнозы! А где Ленка, шут ее побери!
Варвара. Твои кадры еще в мячик играют, Юрочка…
Городцов и Юрий уходят.
Варвара (Горевой). Это его выдвиженец… замухрышка был, ужас, а теперь — извини-подвинься… Ума палата… и откуда взялось только!
Горева. Очень симпатичный юноша… с характером, видно.
Варвара. А с вашим без характера пропадешь. Меня, скажем, тоже он выдвигал — аж кости трещали. Потом привыкла, будто так полагается.
Горева. Я давно не видела его и не знаю, как бы… может быть, я лишняя. Может быть…
Варвара. Кто? Он? Да вы что!.. И думать не думайте. Я все знаю. И Ленка — молодец, это я при всех скажу, выходила его, как ребенка. Я ж видела. Я ж знаю.
Горева. Мне стыдно перед нею… больно за нее.
Варвара. Что больно, то больно, да своих мужей за чужих жен выдавать — это непорядок, Александра Ивановна, а что за Ленку подумать надо — это тоже верно.
Горева Она, должно быть, хорошая женщина.
Варвара. Лена-то?.. Хорошая. Это — да. Да ведь что делать-то, Александра Ивановна? Вот Виктор, муж мой. Видала я чужих мужей, бывают и получше, а что делать? Люблю своего дурака, хотя, конечно, и виду не показываю, чтоб не избаловался каким-нибудь манером… и уж лучше для меня будто и нет. Вот какое дело. На лучших если кидаться, самые худшие только достанутся… Муж, Александра Ивановна, или жена — я так понимаю — это вроде как новостройка… как построила, так и крутись… Верно?
Горева (смеется). Очень верно.
Варвара. Ну вот. Главное строиться, а уж если позабыла чего — не сдавай. Да вы слезы-то утрите, Александра Ивановна, не надо. (Сама смахивает слезинку.) А ленкину судьбу мы с вами возьмем в свои руки. Есть жених.
Горева. Да?
Варвара. Доктор Комков. Отличный доктор и человек складный. Я уж прикинула — получится…
Появляется военный с палкой.
Военный. Нет Воропаева? Значит, не успею. Александра Ивановна, вы как решаете? Едете, остаетесь?
Варвара. Одна уехала, так и другую гонят. Останьтесь, останьтесь!
Юрий (военному). Может, мы чем-либо поможем.
Военный. Дело в том, видите ли, я из госпиталя недавно. Был я, понимаете, в плену у немцев, бежал в Болгарию, связался с тамошними партизанами, командовал у них группой, был ранен и вот сейчас только вернулся на родину. Дома нет. И вообще никого нет. И приехал я собственно угол искать… Мне бы комнатенку, я отойду…
Городцов. Это нам дело знакомое…
Варвара. Вы нам доклад о болгарах сделайте, у нас такой клуб замечательный, так и называется «Клуб наших жизней».
Юрий. Прокурором к нам не пошли бы? Должность свободная.
Городцов. И работа, скажу, не пыльная, особых преступлений за собой в последнее время не замечаем…
Варвара. Погодите, человек не в себе с дороги, а они с работой… Вспомните, каким Воропаев приехал.
Военный. А что, он тоже из больных?
Варвара. Он-то из больных, да хуже любого здорового. Тоже вот, как вы, появился… Мы ему и хату посулили, и приусадебный участок нарезали, а он всех обманул.
Юрий. Варя, Варя, следи за собой… Оставайтесь, товарищ. Найдем угол, найдем… Может, газетное дело интересует?
Военный. Болен и слаб я, товарищи… о работе пока не думаю…
Городцов. У нас больные на ходу перековываются. Избу-читальню могу вам прекрасную представить.
Появляется взволнованная Ленка.
Ленка. Идут!
Варвара. И где тебя нечистая сила носит! Нашли докладчика!
Ленка. Ой, мамочка, чего ж я говорить буду, конспект забыла дома.
Юрий. Э, чепуха! Не в конспекте дело. Что должна сказать?
Ленка. Ну, вроде как приветствие. Одним словом, чтобы дружно, общими силами взялись за труд в деле конструкции сельского хозяйства.
Юрий. Этого не надо. Ты говори с народом просто. Выйди и скажи — добро пожаловать. Мы, мол, встречаем вас, как своих будущих товарищей.
Ленка. Есть сказать просто… Я, как вы, буду говорить.
Уже рядом песня, приближается первая группа переселенцев. Появляются Наташа и Комков.
Наташа (Юрию). Алеша понравился доктору, и мы обойдемся без Жука.
Комков (Юрию). Замечательный малыш ваш Алешка! Настоящий воропаевец!
Юрий. Да… Спасибо… Воропаевец-то воропаевец, а где же сам Воропаев?
Комков. Идет за нами… ведет переселенцев.
Горева (Варваре). Знаете, я уйду, я лучше потом.
Варвара. Никуда не ходите…
Горева. Я не хочу… Он, может быть, будет не очень рад.
Варвара. Я отвечаю, слышите? Стойте, раз говорю!.. Будет не рад! Подумаешь!
Горева. Я не могу, поймите.
Варвара. Я не могу. Стойте, когда я говорю.
Появляется Воропаев.
Воропаев (приближается к Горевой). Ты?.. Шура?..
Горева. Я, Алеша…
Воропаев. Шура… как же ты… какими судьбами?
Горева. Своими, Алеша… К тебе…
Она подошла и обняла его. Рука Воропаева осторожно опустилась на ее голову.
Городцов. Операция округляется, как я понимаю.
Появляются переселенцы.
Юрий. Ленка, давай!
Ленка (вылетая из задних рядов и обращаясь к Горевой, принимая ее за представителя переселенцев). От имени пионерской организации… юных колхозников… приветствую… Первый послевоенный год… в результате победы над фашизмом… на фронтах и в тылу…
Городцов. Я ж говорил, накроется наш оратор…
Ленка. Ой, конспект все напутал… В общем я так, скажу — добро пожаловать! Мы вас ждали. И желаю вам счастья! (Воропаеву.) Ой, выручайте, дядя Алеша!
Воропаев. По-моему, все правильно. Счастья! Побольше счастья!
Занавес