Расклокотался в колокол Герцен,

чуть

        языком

                    не отбил бочок…

И дозвонился!

                       Скрипнули дверцы,

все повалили

                      в его кабачок.

Обыватель любопытен —

все узнать бы о пиите!

Увидать

              в питье,

                           в едении

автора произведения.

Не удержишь на веревке!

Люди лезут…

                      Валят валом.

Здесь

          свои командировки

пропивать провинциалам.

С «шимми»,

                   с «фоксами» знакомясь,

мечут искры из очков

на чудовищную помесь —

помесь вальса

                        с казачком.

За ножками котлет свиных

компания ответственных.

На искусительнице-змие

глазами

             чуть не женятся,

но буркают —

                       «Буржуазия…

богемцы…

                 разложеньице…»

Не девицы —

                      а растраты.

Раз

      взглянув

                    на этих дев,

каждый

             должен

                         стать кастратом,

навсегда охолодев.

Вертят глазом

                       так и этак,

улыбаются уста

тем,

       кто вписан в финанкете

скромным именем —

                                  «кустарь».

Ус обвис намокшей веткой,

желтое,

            как йод,

пиво

        на шальвары в клетку

сонный русский льет…

Шепчет дева,

                     губки крася,

юбок выставя ажур:

«Ну, поедем…

                       что ты, Вася!

Вот те крест —

                        не заражу…»

Уехал в брюках клетчатых.

«Где вы те-пе-рь…»

                                Кто лечит их?

Богемою

              себя не пачкая,

сидит холеная нэпачка;

два иностранца

ее,

     за духи,

выловят в танцах

из этой ухи.

В конце

             унылый начинающий —

не укупить ему вина еще.

В реках пива,

                     в ливнях водок,

соблюдая юный стыд,

он сидит

               и ждет кого-то,

кто придет

                 и угостит.

Сидят они,

                 сижу и я,

во славу Герцена жуя.

Герцен, Герцен,

                          загробным вечером,

скажите пожалуйста,

                                 вам не снится ли

как вас

            удивительно увековечили

пивом,

           фокстротом

                              и венским шницелем?

Прав

        один рифмач упорный,

в трезвом будучи уме,

на дверях

                мужской уборной

бодро

          вывел резюме:

«Хрен цена

вашему дому Герцена».

Обычно

             заборные надписи плоски,

но с этой — согласен!

                                    В. Маяковский.