Помню —

                то ли пасха,

то ли —

             рождество:

вымыто

             и насухо

расчищено торжество.

По Тверской

                    шпалерами

                                      стоят рядовые,

перед рядовыми —

                               пристава.

Приставов

                 глазами

                              едят городовые:

— Ваше благородие,

                                 арестовать? —

Крутит

           полицмейстер

                                  за уши ус.

Пристав козыряет:

                             — Слушаюсь! —

И вижу —

                катится ландо,

и в этой вот ланде

сидит

          военный молодой

в холеной бороде.

Перед ним,

                  как чурки,

четыре дочурки.

И на спинах булыжных,

                                     как на наших горбах,

свита

         за ним

                    в орлах и в гербах.

И раззвонившие колокола

расплылись

                    в дамском писке:

Уррра!

           царь-государь Николай,

император

                  и самодержец всероссийский!

Снег заносит

                     косые кровельки,

серебрит

               телеграфную сеть,

он схватился

                     за холод проволоки

и остался

                на ней

                           висеть.

На всю Сибирь,

                          на весь Урал

метельная мура.

За Исетью,

                  где шахты и кручи,

за Исетью,

                  где ветер свистел,

приумолк

                исполкомовский кучер

и встал

             на девятой версте.

Вселенную

                  снегом заволокло.

Ни зги не видать —

                                как на зло́.

И только

              следы

                         от брюха волков

по следу

               диких козлов.

Шесть пудов

                     (для веса ровного!)

будто правит

                     кедров полком он,

снег хрустит

                    под Парамоновым,

председателем

                        исполкома.

Распахнулся весь,

роют

        снег

                пимы.

— Будто было здесь?!

Нет, не здесь.

                       Мимо! —

Здесь кедр

                  топором перетроган,

зарубки

             под корень коры,

у корня,

            под кедром,

                               дорога,

а в ней —

                император зарыт.

Лишь тучи

                 флагами плавают,

да в тучах

                 птичье вранье,

крикливое и одноглавое,

ругается воронье.

Прельщают

                   многих

                               короны лучи

Пожалте,

               дворяне и шляхта,

корону

           можно

                      у нас получить,

но только

               вместе с шахтой.