В поцелуе рук ли,

                            губ ли,

в дрожи тела

                     близких мне

красный

             цвет

                     моих республик

тоже

        должен

                    пламенеть.

Я не люблю

                    парижскую любовь:

любую самочку

                         шелками разукрасьте,

потягиваясь, задремлю,

                                      сказав —

                                                     тубо —

собакам

             озверевшей страсти.

Ты одна мне

                    ростом вровень,

стань же рядом

                         с бровью брови,

дай

      про этот

                    важный вечер

рассказать

                  по-человечьи.

Пять часов,

                   и с этих пор

стих

        людей

                   дремучий бор,

вымер

           город заселенный,

слышу лишь

                     свисточный спор

поездов до Барселоны.

В черном небе

                       молний поступь,

гром

        ругней

                   в небесной драме,—

не гроза,

              а это

                       просто

ревность

               двигает горами.

Глупых слов

                     не верь сырью,

не пугайся

                 этой тряски,—

я взнуздаю,

                   я смирю

чувства

             отпрысков дворянских.

Страсти корь

                     сойдет коростой,

но радость

                  неиссыхаемая,

буду долго,

                   буду просто

разговаривать стихами я.

Ревность,

                жены,

                         слезы…

                                      ну их! —

вспухнут веки,

                       впору Вию.

Я не сам,

               а я

                    ревную

за Советскую Россию.

Видел

           на плечах заплаты,

их

    чахотка

                 лижет вздохом.

Что же,

            мы не виноваты —

ста мильонам

                       было плохо.

Мы

      теперь

                 к таким нежны —

спортом

             выпрямишь не многих,—

вы и нам

               в Москве нужны,

не хватает

                 длинноногих.

Не тебе,

             в снега

                         и в тиф

шедшей

              этими ногами,

здесь

         на ласки

                       выдать их

в ужины

             с нефтяниками.

Ты не думай,

                     щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

                 иди на перекресток

моих больших

                        и неуклюжих рук.

Не хочешь?

                   Оставайся и зимуй,

и это

        оскорбление

                            на общий счет нанижем.

Я все равно

                   тебя

                           когда-нибудь возьму —

одну

        или вдвоем с Парижем.