Красивые шпили

                            домов-рапир

видишь,

             в авто несясь.

Прекрасны

                  в Париже

                                 пале ампир,

прекрасны

                 пале ренесанс.

Здесь чтут

                  красоту,

                               бульвары метя,

искусству

                 почет здоро́в —

сияют

          векам

                    на дворцовых медях

фамилии архитекторов.

Собакой

             на Сене

                          чернеют дворцы

на желтизне

                    на осенней,

а этих самых

                      дворцов

                                    творцы

сейчас

           синеют в Венсене.

Здесь не плачут

                           и не говорят,

надвинута

                 кепка

                          на бровь.

На глине

               в очередь к богу

                                          в ряд

тридцать

               рабочих гробов.

Громок

            парижских событий содом,

но это —

               из нестоящих:

хозяевам

               наспех

                          строили дом,

и дом

          обвалился на строящих.

По балкам

                 будто

                           растерли томат.

Каменные

                встали над я́миною —

каменное небо,

                        каменные дома

и горе,

           огромное и каменное.

Закат кончается.

                          Час поздноват.

Вечер

          скрыл искалеченности.

Трудно

            любимых

                            опознавать

в человечьем

                      рагу из конечностей.

Дети,

         чего испугались крови?!

Отмойте

              папе

                      от крови щеку!

Строить

             легочь

                        небесных кровель

папе —

            небесному кровельщику.

О папе скорбь

                       глупа и пуста,

он —

        ангел французский,

                                       а впрочем,

ему

       и на небе

                      прикажут стать

божьим чернорабочим.

Сестра,

            чего

                   склонилась, дрожа,—

обвисли

              руки-плети?!

Смотри,

             как прекрасен

                                   главный ажан

в паре

          солнц-эполетин.

Уймись, жена,

                       угомонись,

слезы

          утри

                  у щек на коре…

Смотри,

             пришел

                          премьер-министр

мусье Пуанкаре.

Богатые,

              важные с ним господа,

на портфелях

                      корон отпечатки.

Мусье министр

                         поможет,

                                       подаст…

пухлую ручку в перчатке.

Ажаны,

           косясь,

                      оплывают гроба

по краю

             горя мокрого.

Их дело одно —

                          «пасэ а табак»,

то есть —

                «бей до́ крови».

Слышите:

                крики

                         и песни клочки

домчались

                  на спинах ветро́в…

Это ажаны

                 в нос и в очки

наших

           бьют у метро.

Пусть

          глупые

                      хвалят

                                  свой насест —

претит

           похвальба отеческая.

Я славлю тебя,

                         «репюблик франсэз»,

свободная

                 и демократическая.

Свободно, братья,

                             свободно, отцы,

ждите

          здесь

                    вознесения,

чтоб новым Людовикам

                                      пале и дворцы

легли

         собакой на Сене.

Чтоб город

                  верхами

                                до бога дорос,

чтоб видеть,

                    в авто несясь,

как чудны

                пале

                        Луи Каторз,

ампир

          и ренесанс.

Во внутренности

                           не вмешиваюсь, гостя́,

лишь думаю,

                     куря папироску:

мусье Париж,

                      на скольких костях

твоя

       покоится роскошь?