После мытья поселенцев нанятые женщины чисто-начисто выскоблили отмякшую баню песком и натопили печь для вольнонаемных так, что волосы трещали от жара. Хорошо попарившись, начальники возвращались домой и услышали стук-гром.

Юозас тщетно пытался растолковать им задумку с хлебным сюрпризом. Вероломное горло мгновенно охрипло, заикание усилилось, и Тугарин с милиционером не захотели разобраться. Заведующий сразу решил, будто Юозас помышлял украсть муку, и не собирался отступать от своей догадки, Васю же воодушевила поимка вора на месте небывалого здесь преступления, ведь если к хищению рыбы мыс привык, то кражей муки отметился впервые.

Юозаса пригнали в контору и связали по рукам и ногам, а сами ушли то ли совещаться, то ли спать. Он сумел подкатиться к боку теплой печи у входа в Сталинский уголок и стал ждать дальнейших событий. Гадал, какое наказание придумает ему Змей. Скорее всего, по санному пути отправит в Тикси, а там судят недолго… Юозас немного поплакал. Он видел зэков, привезенных из Столбов для зарывания трупов. Каторжники были как дикари – косматые, грязные, лохмотья едва прикрывали их изжелта-серые тела. Скоро и он превратится в подобного безумца…

Будь время летнее, он согласился бы отдаться на съедение комарам. Никто после этой казни не умер. Мучились страшно, а через две недели выздоравливали. Те парни, что прокатили себя на досках, болели от заноз дольше. Их жалели, но ведь они все-таки были виноваты… Зря Юозас отказался учиться читать и писать по-русски, мог бы объяснить на бумаге, что побудило его залезть в пекарню и как сам он относится к воровству.

Жаль было братишку, Нийоле и отца. Жаль, что никогда-никогда не увидит Сару. Юозас так мечтал ее увидеть. В конце концов, не на всю же оставшуюся жизнь их заперли на мысе. Наверняка до окончания войны, а война, по словам пани Ядвиги, продлится не больше пяти-семи лет. Хаим, правда, сомневался, что поселенцев сразу отпустят на родину, но вдруг будет позволено родным приехать сюда из Литвы? Погостить на месяц, и не на поезде трястись, а прилететь самолетом. Скоро с едой, говорят, станет не хуже, чем в Тикси. Юозас уговорил бы Хаима вызвать Сару…

Она сейчас, конечно, выросла. Сара дразнила его, приходя в булочную, нарочно спрашивала о чем-нибудь и ждала ответа, чуть-чуть склонив голову набок, а в больших черных глазах играли смешинки. Юозас не обижался, сам был готов хохотать над своим заиканием. Сара ему нравилась, и, несмотря на дразнилки, он видел, точно видел – он ей тоже нравится.

Он дорого дал бы за то, чтоб хотя бы раз еще ее увидеть. Мизинец, например, дал бы отрубить на левой руке. Без мизинца вполне можно прожить, а как жить, не сказав Саре, что он ее любит? Любит так же сильно и верно, как Хаим Марию. Одной встречи с Сарой Юозасу бы хватило, она бы поняла и согласилась остаться с ним.

Он знал наизусть множество стихов и песен, словарный запас его вовсе не был беден. Он привык разговаривать сам с собой внутри и даже пел нежные литовские песни-дайны. Иногда казалось, встанет в какое-то прекрасное утро, и свободная, красивая речь легко польется с губ. А открывал рот – и по-прежнему тык-мык, ничего не получалось.

Но здешним девчонкам он и такой нравился. Парень нынче перерос Хаима почти на полголовы, плечи у него раздались, и зубы сохранились целиком, что удивительно после цинги, и все же он не обольщался насчет себя – просто парней на острове мало, вот и лезут к нему девчонки. В последнее время они будто с ума спятили, то одна вызвала на свидание – не пошел, то вторая на рыбалке прильнула в темноте и давай целовать в губы, он оттолкнул – обиделась, третья норовит подкараулить вечером у юрты, до ветру не выйдешь…

Ни одна не нравилась. Не потому, что на мысе нет симпатичных, – есть и симпатичные, и красивые, а потому, что – Сара. Первая, на кого он обратил внимание. Первая и единственная.

Бывало, Юозас вспоминал довоенные фильмы, виденные в Каунасе, красивых актрис Полу Негри, Вивьен Ли, Марлен Дитрих… Раньше, мальчишкой, не думал ни о чем таком, а на мысе эти актрисы стали приходить к нему по ночам во сне. Они обнимали и целовали его, разговаривали с ним, – и надо было слышать, как четко, без единой запинки Юозас произносил слова и длинные предложения!

Позже актрисы проделывали с ним всякое, и утром он обнаруживал впереди на трусах мокрые, липкие пятна. Однажды, прокувыркавшись ночь с Гретой Гарбо, он несколько дней не мог смотреть на Хаима, и тем более – на Марию. До войны Мария очень походила на Грету Гарбо. Сейчас совсем не напоминает, но Юозасу все равно было стыдно.

Сара ни на кого не походила и ни разу не снилась. Юозас, если честно, и о ней думал так, но – наяву, не во сне, и по-другому. В мечтах все происходило почему-то на зеленой весенней поляне, наверное, где-нибудь под Каунасом или дальше, где никого нет. Юозас расплетал шелковистые косы Сары. Он их в жизни не трогал, но знал, что они шелковистые. Он распускал ее чудные волосы по плечам и груди, Сара смотрела на него, чуть-чуть склонив голову, и в глазах играли смешинки, а вокруг стояли, шумя листвой, большие деревья, липы и дубы, по которым истосковалось сердце.

Грудь Сары была маленькой и прохладной… нежной, как два розовых бутона… и он делал то, чего никогда не стал бы делать ни с одной из снившихся женщин, – он прижимался к бутонам ртом и ощущал на языке тугие круглые сосцы. Юозас мечтал, что со временем это случится в реальной жизни.

…Он откатился от печки, задыхаясь в своей телогрейке от духоты и стыда – опять трусы завлажнели. О чем он, дурак, думает перед неминуемой карой?! Алоис и Нийоле – вот о ком надо думать и сожалеть в часы, возможно, последние в жизни!

Три года назад он был глупым недоростком и плохо простился с отцом, не пообещал ему беречь братишку и Нийоле. Он тогда считал ее мачехой, ведь она отняла у него отца. Юозас поздно все понял и хорошо узнал Нийоле – работящую и простую. Он любил всех, с кем его на Алтае и на мысе близко свела судьба, даже брюзгливую, неровную в настроениях Гедре, и Вита была ему как сестренка. А Хаимом и пани Ядвигой Юозас не уставал гордиться. Он очень жалел, что не может рассказать братишке об отце. Пусть отец не слышал, он принес ему клятву сохранить семью. Не вслух, про себя, но – настоящую клятву… И что теперь?

Тугарин пожалел Хаима, укравшего нельму из-за лекарства, а его не пощадит. У Юозаса нет доказательств, что пекарня позвала воспоминанием о запахах сдобы и желанием в них окунуться.

Люди мыса, наверное, поддержат Тугарина. Правильно, скажут, такому мерзавцу на Столбы и дорога! Он сам рассердился бы на человека, посмевшего покуситься на будущий хлеб. На святое…

Тело словно налилось свинцом, проклятые веревки врезались в запястья. Мышцы онемели, особенно на шее, плечах и в икрах. Юозас медленно сжал за спиной тесно сведенные в ладонях пальцы, вытянул и снова сжал, все быстрее и быстрее. Связанным в коленях ногам было легче. Валенки с него, слава богу, не сняли. Он подобрал колени и, переворачиваясь с боку на бок, извиваясь ужом, прокрутился до стены и обратно. Казалось, тело оголено и ерзает не по ровным половицам, а по еловым веткам, в кожу впивались множество мелких игл, будя одеревенелые мышцы.

Он катался по полу, как ожившая вязанка дров, до тех пор, пока проснувшаяся кровь не разошлась. С движением страх вновь выпустил когти: что надумает сотворить с ним Тугарин? Юозас прикусил губу – раз движение вызвало испуг, пусть оно же его и перебьет. Оттолкнувшись от печи ногами, он кувыркнулся, и хорошая встряска впрямь вернула самообладание. Мысли прояснились настолько, что Юозас вдруг осознал всю глупость своей затеи с хлебом. Зачем он решился на это? Разве Тугарин простил бы ему дерзкую выходку, даже если бы все получилось?

Ну, началось – «зачем», «почему»! Дурак потому что. Поздно ныть, плохое уже не поправишь… Без предупреждения, сами по себе, брызнули слезы. Совсем здорово, не хватало еще закричать и завыть в голос, как иногда воет в голод Гедре, растрачивая последние силы.

Юозас сел рывком и, вытерев лицо о колени, сплюнул в угол. Если выбора нет и ничего нельзя сделать, надо стиснуть зубы и терпеть.

Полы в коридоре заскрипели под твердыми шагами человека, уверенного в своем праве властвовать над жизнью и смертью других. Второй, принявший лишку, шаркая, семенил рядом. Зашли молча, и милиционер запыхтел чесноком и перегаром, развязывая пленнику ноги.

Ночь перетекала в утро, сверху чернело чистое небо в царапинах падающих звезд, мертво белела луна.

На площади появился высокий забор из железной сетки, широким кольцом окруживший Змеев столб. Пробегая давеча мимо, Юозас не видел тут никакого заграждения. Значит, недавно поставили?..

Юозас изворачивался и брыкался изо всех сил, когда они заволокли его в сетку и зачем-то перевернули вверх ногами. Удалось укусить милиционера за руку. Вася заорал благим матом, и Тугарин, дав ему тумака, прошипел:

– Пацан не кричит, а ты, рохлядь!..

Юозаса прислонили к столбу так, что голова легла у основания, а плечи уперлись в землю. Обхватившие столб ноги, не снимая валенок, Вася замотал веревкой, руки развязал и, подтянув узлом позади бревна, снова связал-прикрутил вместе с туловищем. Пригвожденный к Змееву столбу, Юозас висел вниз головой, точно беспомощная муха в паутине, чувствуя, как в скованном теле растет, надрывается безмолвным криком паника. Ему были известны все казни, придуманные дьявольским умом Тугарина. Все, кроме этой.

Милиционер подложил под голову Юозасу шапку и сказал, довольный трудами:

– Не шевельнется.

Внутри сетчатого круга стояла с краю цинковая ванна, полная тускло взблескивающей воды. Тугарин вкатил деревянный бочонок, раскроил его ударом могучего кулака, и в туманном воздухе послышался острый запах рыбы.

– Думаешь, будут есть? – с сомнением спросил Вася. – Она ж соленая.

– Еще как будут! Это омуль, глянь, жир капает. Для себя солил, – отозвался заведующий. – Я их обычно по утрам свежей ряпушкой кормлю, а сейчас они голодные.

Тугарин куда-то ушел и пробыл недолго. А когда вернулся…

Изобретенная им казнь оказалась страшнее всех самых страшных предположений. Змей не мог знать о главной боязни Юозаса, а словно знал. Натягивая поводки, собаки повизгивали и тонко, высоко взлаивали. Отстегнув псов от ошейников одного за другим, Тугарин запустил их в сетку и соединил вход проволокой.

…Смерть, не успевшая разорвать горло трехлетнему мальчику, нашла его годы спустя и ходила теперь в двух шагах на мягких когтистых лапах. Издавая чавкающие, влажно-сосущие и хрусткие звуки, она с утробным урчанием пожирала жирную омулевую плоть – холодную закуску перед основным горячим блюдом.

Темная мохнатая груда подошла к голове Юозаса, наклонилась, принюхиваясь… и раздирающий душу ужас вымахнул из его детской памяти, ослепляя рассудок блеском зеленовато светящихся глаз. Из мрачных закоулков сознания в голове всплыла красно-веснушчатая пасть с ножевыми остриями клыков. Юозас вскрикнул и упал в вязкую темноту.

…Весенний луг был зеленым и ровным, без кочек и водянистых бочажков, тонкая молодая трава нежно покалывала босые ступни. Издалека доносилась жужжащая пчелиная песня литовской дудочки бирбине. Юозас ступал по лугу, оглядываясь кругом и не веря, что где-то в роще его ждет Сара. Но она ждала, и он побежал, легкий, как ветер, протягивая к ней руки, на которых, к удивлению, не заметил ни привычной красноты, ни изрезавших пальцы шрамов.

– Са-са-сара, – выдохнул он, обняв прохладный воздух. – Са-ара, т-т-ты где?

Она выступила из-за дерева, дразнясь, смешинки играли в глазах:

– Зачем ты заикаешься, Юозас?

Он бросился к дереву, слыша удаляющийся смех в роще и шелест вспорхнувших листьев.

– Не-не ух-ходи!

Юозас хотел сказать, что приехал за Сарой. Он увезет ее к Ледяному морю, где они будут жить на острове в земляной юрте, и вдруг понял: любимую никуда не нужно везти. Он там, где мечтал быть, – если это действительно Литва.

– Не Литва, – печально покачала головой Сара, возникая между стволами лип, и Юозас едва не задохнулся, увидев ее близко.

Сара стала такой красивой! Кудрявые шелковистые косы мягко струились вдоль тела на маленькую грудь, обтянутую белым платьем, и спускались до колен, почти вровень с пышным подолом. Юозас покраснел, вспомнив, как в грезах распускал эти косы по обнаженным плечам Сары, и отмахнулся от видений – она стояла рядом.

– Мне все равно, где быть с тобой, лишь бы с тобой, – сказал он, не решаясь ее обнять.

– Ну вот, можешь ведь говорить, не заикаясь, – засмеялась она.

– Правда, – изумился Юозас. – А я и не заметил.

Он прислушался к своему голосу. В нем появились какие-то незнакомые интонации, свободные и мужественные.

– Прямо не верится, всю жизнь хотел так говорить.

– Ты еще не прожил свою жизнь, – снова засмеялась Сара. – Иди и живи…

– Мы пойдем вместе.

– Нет, я… – она запнулась, – не могу.

– Почему? – успел он спросить, прежде чем Сару и рощу закрыли мглистые сумерки.

Во рту горчил и кис неприятный металлический привкус, будто Юозас зачем-то долго держал на языке медную монету. Мелькнула неясная мысль, далекая и неуловимая, как сон, и тело покрылось гусиной кожей. Мотнув головой, Юозас удивился тому, что оно неподвижно. Его разбил паралич?.. Плечи ничего не чувствовали, руки странно ощущались не руками, а парой замороженных рыб. Сердце колотилось, как бешеное, и Юозас дернулся. Бесполезное усилие ударило в омертвелые мышцы молниями адской боли. К голове горячо прилил, раскалывая ее, невыносимый страх. Юозас открыл глаза и застонал. Дымка беспамятства рассеивалась с мышастым предутренним сумраком, слабо проткнутым шильцами бледных звезд.

Лучше бы Тугарин сразу его убил!.. По лбу и бровям, затекая под веки, покатился холодный пот. Смешиваясь со слезами, пот медленно потек по вискам, морозно защекотал кожу головы, волосы встали дыбом и горизонтально поползли по шапке, комом подсунутой под затылок. От сдавливающих грудь веревок в ушах стоял звон. Юозас попробовал вздохнуть глубже, и голова, показалось, сейчас лопнет. Из носа побежали струйки чего-то теплого, пахнущего ржавой медью. Юозас вытянул язык насколько мог далеко, облизнул кровь.

Жгучий приступ отчаяния явил всю безнадежность его положения: он совершенно беззащитен, а запах крови сейчас, без сомнения, привлечет собак. Кровь вкусно пахнет для любого хищного зверя, даже если зверь – ездовой пес…

Юозас напряг мышцы предплечий, пошевелил шеей и почувствовал сверлящие уколы игл, впившихся в тело тонкими буравами. Это было все, на что он оказался способен, и страх целиком завладел им. Все чувства и мысли соединились в неистовом желании умереть до того, как собачьи клыки вонзятся в лицо…

Крик теснился в груди, распирал горло, ища выхода, и Юозас замычал… Кричать нельзя. Псы чуют человеческий ужас, а крик, неразумное дитя страха, будоражит хищников, несмотря на сытость. Ведь они сыты?.. Бочки омуля хватило бы жильцам юрты у холма надолго…

Перед глазами замаячил окутанный рваной тьмой вход… или выход? Что бы ни было, это возможность убежать от кошмара жизни. Покачиваясь между бесчувственностью и явью, Юозас остановился у кромки обморока и пришел в себя от гадливости. Кто-то старательно вытирал ему ноздри и губы скользкой столовой тряпкой. От теплой тряпки разило рыбой и плотным нутряным смрадом звериной пасти.

Дыша тухлыми выдохами собаки, взвинченный порывом омерзения, Юозас просипел, почти не открывая рта:

– Уйди…

Белогрудая лайка с бурыми свалявшимися клочьями шерсти на боках настороженно повела глазами в сторону и попятилась с опущенной головой, виляя хвостом, потом на всякий случай ощерилась и глухо заворчала. Черная кожа губ блестела слюной, низкое рычание напоминало рокот моря. Другие собаки будто только и ждали, когда она подаст знак о снятии запрета не трогать человека, забегали в стенках круга.

При мысли о том, что свора вот-вот кинется кромсать его на куски, тело Юозаса непроизвольно содрогнулось под веревками. Стрельнувшая в левое бедро острая боль приостановила новый приступ ужаса. Ногу до колена сотрясли конвульсии, мышцы бедра сократились и окаменели. Побуждение не мозга, а, скорее, инстинкта заставило горло надсадно выхрипеть:

– Пошла вон, мерзкая тварь!

Повиновались обе – боль и собака. Лайка замахала свернутым в калач хвостом быстрее, чуть осела на задние ноги, а голову озадаченно приподняла. Наконец, метнув вопросительно-изучающий взгляд, нервно зевнула и потрусила прочь.

Напряжение в ноге Юозаса спадало тянущими волнами, отдаваясь в обессиленном теле резкими толчками и уколами, пока судорога не отпустила. Кровообращение, кажется, начало восстанавливаться, жидкий огонь жизни окатил взбодренные болью вены. Юозас почти без натуги шевельнул пальцами ног и, ощутив что-то вроде прилива сил, облегченно вздохнул. На сколько минут отстал от него изведавший живой крови пес?..

Поблизости плескала, булькала, струилась вода. Трудно сглотнув, Юозас провел языком по сухому нёбу, смочил остатками слюны губы. В гортани першило и пульсировало, шершавое горло словно припорошило пылью. Юозас чувствовал себя выброшенной на песок рыбой. К тому же звуки воды вызвали в нем желание опростать мочевой пузырь. Собаки подходили к цинковой ванне и, шумно отфыркиваясь, с жадностью лакали холодную влагу, точно стоял знойный день.

…Вода в ковшике была чистая, ледяная, по краям смерзлась стеклянными льдинками. Пани Ядвига ругала Виту: «Что за беспечная девчонка, опять ковш на улице оставила! А если б мороз ночью ударил? Лед бы разорвал посуду!» Юозас сказал, отводя грозу от Витауте: «За-завтра я бо-бо-бочку до-омой зане-есу», и выпил воду из ковша…

Наверное, уже не занести ему бочку.

И вдруг он понял, что за казнь придумал ему каверзный Тугарин. Рыба соленая, собаки пьют много, а в замкнутом кругу нет столбов, кроме Змеева… Тотчас же глумливым подтверждением запоздалой догадки в лицо полетели теплые брызги. Вокруг шапки растеклась зловонная лужица.

Когда на столб выльется вся ванна, в большой луже останется островок лица Юозаса. Моча смерзнется, голова выстынет, и он испустит дух. А пока Юозас боролся с позывами рвоты. Если его стошнит, собаки обязательно заинтересуются. Рот наполнился кислым киселем слюны. Он не мог харкнуть, боялся, что следом начнет блевать, и, задыхаясь, давясь застрявшим в гортани скользким комом, невероятным усилием воли проглотил его.

Взмокшее от усердия тело била мелкая дрожь, пить хотелось по-прежнему, но безумный приступ жажды прошел, и сознание не угасло. Зловещая притягательная сила понуждала смотреть на псов. Покончив с рыбой, они сидели с высунутыми языками, тяжко дыша, или лениво бродили вдоль сетки, время от времени погружая морды в изрядно опорожненную ванну.

Восток порозовел, стало совсем светло. Чудилось, что Змеев столб накренил тупое навершие, с любопытством наблюдая за происходящим у комля.

Юозас дожил до рассвета. А толку? Чуда не случится. Скоро он захлебнется собственной рвотой или собачьей мочой. Впрочем, нацеленные в столб струи попадали не в нос, только брызгали, заливая сбоку скулы и уши. Животные все же не решались опорожняться прямо в лицо человеку. Он не был мертвым. Он был – живой и не заметил, что вместо мрачного ожидания смерти в нем зажглось и разгорелось страстное желание жить. Неописуемый ужас красно-веснушчатой клыкастой пасти не захлопнулся, но впервые поблек и отдалился. Нечеткие мысли мелькали в мозгу, призывая к какому-то движению, хотя что мог поделать он, связанный, с воспаленным от боли, жажды и отчаяния телом, со свободными, довольными жизнью псами, вольными просто разорвать его в забаве?

Глотку Юозаса царапали и кололи странные спазмы, приводя в действие вялые мускулы горла. Тик забился в углу рта, и он испугался, как бы судорога не свела лицо. Пришлось открыть рот, и то, что яростно кипело и протестовало внутри, выплеснулось наконец наружу. Юозас заговорил.

– Утро пришло, а вы еще не съели меня, – сказал он надтреснуто, но разборчиво и умолк, потрясенный. Он действительно говорил сейчас без заикания, или сошел с ума и услышал голос горячки и бреда?

Нет, рассудок его не покинул. Мысли как будто даже собрались и просветлели. Юозас вдруг вспомнил: отгоняя от себя собаку, вылизавшую кровь из его носа, он ни разу не заикнулся. Так что же теперь немотствует?!

– Я не псих, не трус и не вор, – произнес он четко. – Я – не заика!

Он убедился – ему не нужно, как прежде, вырывать каждое слово из горла силой. Голос был сухой и глуховатый, но препоны в горле исчезли, и, хотя звуки истекали откуда-то из глубины чуть медленнее, чем в обычной человеческой речи, они не задерживались.

– Солдат на войне ранят и убивают каждый день, поэтому красть, находясь в тылу, не просто грешно и стыдно, а по-настоящему преступно. Солдаты спасают Родину, в том числе Литву и острова на море Лаптевых. Солдаты на фронте недоедают, как мы, им необходима рыба, в ней витамины и ценный белок.

Эти мысли всегда помогали Юозасу справиться со многими неприятностями на промысле. Он уже не задумывался над тем, куда делся его привычный речевой дефект. Выбрасывая в воздух роящиеся на языке фразы одну за другой, он чувствовал, как искры давно запавших в голову мыслей разгораются навстречу восходу пламенной речью.

– Я пошел бы на войну добровольцем, но спецпоселенцев не берут. Хаим иногда читает мне вслух из газет о солдатских подвигах. Я думал, могу ли совершить подвиг, и понял, что – да. Когда я думаю об отце… об Алоисе и Саре, я готов на все.

Юозас забыл о собаках. Псы видели, что человек бессилен и совсем не опасен, но от голоса его исходила непонятная угроза, и они не приближались.

– Двое наших мальчишек в прошлом году договорились сбежать на фронт. В Сталинском уголке висит карта, по вечерам они каждый день рассматривали ее и отмечали царапинами освобожденные города. Расстраивались, что Красная армия без них все освободит. Беглецов вернули из Тикси, потом один из них скончался от цинги, а второй снова бежал – через тундру. Кочевники привезли его замерзший труп. Мальчишкам было по тринадцать лет…

Собаки слушали и зевали. Они были сыты, отдохнули и желали свободы.

– Все знают: вольнонаемные завербовались сюда специально, чтобы избежать повестки на фронт. А кто, как не подлецы и трусы, старается сберечь шкуру во время войны? Выходит, нас, врагов народа, доверили стеречь подлецам и трусам? Чем эти люди лучше детей, которые умерли от голода по всем островам? Что сделали советской власти старая мать Гарри Перельмана, учитель Бенешявичюс и многие другие?.. Когда мы ехали на Алтай, нам лгали в эшелоне о встречах с отцами на пунктах следования. Власти не признаются, куда их отправили, и спрашивать не разрешают. Пани Ядвига говорит, что мой отец и муж Гедре в лагерях, где жизнь, как в тюрьме. Значит, советская власть – обманывает? Была бы правильная и честная, не лгала бы… А если я плохо думаю о советской власти, получается, я ей – враг? Враг народа, каким она меня посчитала?..

В голове Юозаса, словно в запутанном клубке сетей, рвались и дергались нитки вопросов, на которые не было ответов.

– Ну ладно, пусть я – враг, но почему Нийоле и Алоис оказались врагами? Владельцы заводов и фабрик эксплуатировали рабочих и богатели на их подневольном труде. Вот кто – настоящие враги, и они, конечно, заслуживают ссылки. А мы сами работали в булочной не покладая рук. За что нас? Неужели партия не видит, как наживается на рыбацком труде Тугарин? Загребает жар чужими руками, а ведь он – коммунист! Один он такой, или их, тугариных, много в стране? Или все они здесь, на Севере, собрались? Пани Ядвига называет Тугарина «белым, как дегтярная пена»… Среди поселенцев, конечно, тоже есть дурные люди. Они везде есть, как Кимантайтис, например. Один год он был возчиком трупов и рассказывал о золотой коронке, вышибленной им у мертвого человека. Кайлом! У человека – кайлом! Пусть у мертвого… Милиционер велел это сделать. Если советская власть выбивает покойникам зубы – я не хочу такой власти!

Речь охватывала все существо Юозаса пьянящим упоением и неукротимо лилась в одержимое словом утро. Он словно исповедовался небу.

– В человеке есть всякое от бога и от черта, но у каждого чего-нибудь больше от одного из них, хотя «больше от черта» зависит иногда от обстоятельств даже у хорошего человека. «Когда его все время заставляют ненавидеть», – говорит пани Ядвига. А Хаим говорит, что ненависть может уничтожить в человеке личность… Я хочу быть человеком. Я хочу жить на родной земле, печь хлеб, заботиться о своей семье и любить свою женщину. Разве не этого должен хотеть на Земле любой человек?..

В конторе кто-то трижды стукнул в гонг. Взволнованные собаки, подняв торчком острые уши, снова забегали по кругу. Звенящие медные звуки гонга нарушили ход говорящих мыслей Юозаса, и тело напомнило, как ему больно и холодно.

– Эй, ты еще жив, малый? – послышался хриплый то ли со сна, то ли с перепоя голос Тугарина. – Еще не наделал в штаны «каак» со страху?

Он захохотал, довольный своей шуткой.

– Живой, – не без облегчения выдохнул милиционер, неожиданно почти трезвый, и встал рядом с сеточной оградой.

Перепуганный народ собрался на площади быстро, несмотря на раннее, дорабочее время, и остановился в нескольких шагах от сетки. Женщины жалостливо перешептывались, подростки во все глаза уставились на Заику Юозаса. Он висел на Змеевом столбе вверх ногами, а вокруг его головы желтела лужа собачьей мочи и сверкала в утренних лучах, как венец.

Заведующий участком забрался на трибуну.

– Люди мыса! – торжественно начал он. – Смотрите на этого человека и запомните хорошенько: так мы наказали злостного преступника и подобным же образом будем наказывать каждого, кто протянет вороватую руку к нашему общему социалистическому достоянию!

По толпе прокатилась шумливая волна непонимания и гнева.

– Вы не имеете права! – закричала фельдшер Нина Алексеевна. – Гринюс болен, он еще не до конца выздоровел, я буду жаловаться!

Начальник и ухом не повел.

– Все мы ждем пекаря. Ждем, когда на наших столах наконец появится хлеб, а Гринюс залез в пекарню с целью украсть…

Тугарин осекся, заметив спешащих к площади пани Ядвигу и Марию, но через мгновение продолжил:

– …муку! Я мог бы отправить Гринюса в Тикси. Пусть бы его осудили. Столбы – лучшая расплата для вора, который отделался тремя часами собачьей неприятности!

…Три часа? Всего три часа?! Юозас не поверил. Ему казалось, что он провел с псами целую жизнь.

– Разве Гринюс не достоин казни? Он посмел посягнуть на наш будущий хлеб!

Сердце Юозаса едва не взорвалось от возмущения.

– Это неправда, Змей! – раздался вдруг его сдавленный голос, и ошеломленная толпа ахнула. – Да, я разбил замок и зашел в пекарню, но только потому, что хотел испечь хлеб! Я – не вор, я – пекарь!

– А ну-ка освободи парня, – задыхаясь от бега, велела пани Ядвига милиционеру, и столько яростной власти было в ее внешнем спокойствии, что Вася беспрекословно повиновался еще до того, как Тугарин нехотя приказал с трибуны:

– Ладно, развязывай…

– Простите меня, я все объясню дома, – виновато сказал Юозас, увидев за сеткой бледные лица пани Ядвиги и Марии.

Его слабый голос был отчетливым. Таким отчетливым, что они улыбнулись.