Я провел вечер с полковником. Сначала у него было дурное настроение. Он, казалось, не мог сосредоточиться, по нескольку раз задавал мне одни и те же вопросы. Интересовался мелочами. Что я видел в парке? Три раза я говорил ему, что вместе с Леггетом ходил смотреть «Счастливчика» с Тайроном Пауэром и тот во всем уступает Эдвину Форресту. Я написал рецензию на спектакль по просьбе редактора «Миррор». Их постоянный театральный критик (который пишет под псевдонимам «Мышь с галерки») заболел. Я хочу… я молю бога, чтобы меня пригласили на его место и сделали постоянной «Мышью».

Я передал полковнику нашу последнюю главу, которую он уже раз отредактировал. Обычно он проверяет мой чистовик, но на сей раз не стал.

— Не могу собраться с мыслями. Миссис Киз слишком хорошо меня кормит. Налей-ка мне кларета. Он помогает.

Я налил ему кларета, и он действительно помог. Полковник повеселел почти мгновенно.

— Слуга нашел в погребе под кипой федералистских газет много бутылок. — Бэрр улыбнулся и поднял бокал. — За Джона Джея, с благодарностью.

У меня не выходил из головы разговор с мистером Дэвисом, и я опросил его, стоит ли мне держать экзамены в адвокатуру.

— Конечно. — Он ответил не задумываясь. — Во-первых, тебя легко примут. Я об этом позаботился. Если, конечно, ты прочитал хоть половину книг, которые я тебе рекомендовал.

— Но я не хочу быть адвокатом.

— А кто хочет? Ну, из художественных натур? Право убивает живость ума. Душит оригинальность. Но оно открывает возможности…

— Вот и мистер Дэвис то же говорит.

— Ты его видел? — Полковник нахмурился. — Бедный Мэтт. Кажется, он совсем выдохся. Как ты думаешь? Конечно, у него всегда нездоровый цвет лица, но последнее время оно стало просто землистое. Что делать, стареет. — Полковник хмыкнул. Затем: — Сними мне ноги с решетки. Боюсь, они уже горят.

Я исполнил его просьбу. Он стал мурлыкать какой-то мотив, я принял это за революционную песню. Но вот он закрыл глаза. И мы перенеслись в иные времена, на тридцать лет назад.

Воспоминания Аарона Бэрра — XVIII

Мои планы, касающиеся Запада, основывались на двух предположениях. Первое — что будет война с Испанией и это позволит мне собрать армию и ударить по Мексике, второе — поскольку Испания теперь находится в зависимости от Франции, а Франция в состоянии войны с Англией, я сумею получить английскую поддержку с моря.

Когда я покинул Вашингтон весной 1805 года, все, начиная с Джефферсона и кончая креолами Нового Орлеана, не только ждали, но жаждали войны с Испанией; война эта дала бы Соединенным Штатам обе Флориды, установила западную границу Соединенных Штатов и открыла для меня Техас и Мексику. Что же до Англии, то я встречался с Мерри в Филадельфии (он решил теперь, что, раз его правительство не настаивает на его пребывании в Вашингтоне, он может перевести посольство в Филадельфию, подальше от грубого джефферсоновского двора).

Мы встретились в доме Чарльза Бидла поздно вечером. Мерри сразу перешел к делу:

— Я рекомендовал моему правительству вас поддержать.

— Мы готовы выступить не позже марта следующего года, посланник.

Я слегка преувеличил. На самом деле я планировал начать продвигаться вниз по Миссисипи следующей осенью.

— Я должен ждать указаний. — Мерри вилял. Мы обсудили положение в Европе, то есть, как все тогда, поговорили про блистательного авантюриста Наполеона Бонапарта, который за год до того подавил Французскую революцию, сделал себя императором Франции и чуть не стал властелином Европы.

— Он, конечно, хочет завоевать весь мир. — Мерри покачал головой. — Трудно поверить, что в одном человеке могут сочетаться такая мощь и такое зло.

— Миры и существуют для того, чтобы их завоевывать. — Я сказал это между прочим, но я в это верил. Мы жили во времена, когда для предприимчивого человека с воображением не было невозможного. Бонапарт вдохновил — и дурно — целое поколение. Я уже видел себя освободителем всей испанской Америки — конечно же, это он подал мне пример.

— Куда вы теперь направляетесь, полковник?

— На Запад, встретиться с генералом Уилкинсоном, новым губернатором Луизианы.

— Понимаю. Понимаю. — По-моему, Мерри любил интриги сами по себе, ради интриганства, и я, как выяснилось, тоже.

Из Филадельфии я направился в Питтсбург на реке Огайо. Девятнадцать дней я путешествовал по диким местам, чтоб, к своему разочарованию, узнать, что Уилкинсон еще не прибыл. Мне кажется, он был самый медлительный генерал на свете, возможно лишь за исключением генерала Нокса, но, правда, был намного жирней.

Не буду слишком часто упоминать о теплом приеме, который мне оказывали по пути следования. Странно, когда тебя принимают как героя в части света, такой же незнакомой, как Китай… Нет, не Китай, как Монтичелло в штате Виргиния!

Питтсбург был в то время скучной пограничной деревней, примечательный лишь одним — в нем было несколько рек. На одной из них я еще в прошлом году приказал построить нечто вроде Ноева ковчега. Мой плавучий дом был шестидесяти футов в длину и пятнадцати в ширину, с двумя спальнями и хорошо оборудованной кухней с камином. Ковчег скользил, без парусов и весел, по течению Миссисипи — и это так умиротворяло, так успокаивало, что я порой бормотал свое имя, чтобы убедиться, что это не сон, а явь.

По пути, в среднем течении Миссисипи, я встретил Мэттью Лайона, теперь конгрессмена от Кентукки, а в прошлом конгрессмена от Вермонта; он предпочитал меня Джефферсону, когда президентские выборы перешли в палату представителей, но по личным соображениям проголосовал за Джефферсона, за что и был соответствующим образом вознагражден. Мы пришвартовали друг к другу наши плавучие дома и вместе плыли до Мариетты. Лайон уговаривал меня осесть в Теннесси, в Нашвиле, уверял, что меня непременно изберут в следующий конгресс — и не иначе как спикером. Я прикинулся заинтересованным — не хотел терять связей.

В Мариетте Лайон меня покинул. Я продолжал двигаться на юг. На другой день я остановился у острова Бленнерхассета. Здесь романтический ирландец по имени Бленнерхассет построил себе роскошный дом посреди девственной природы и предавался мечтам в обществе очаровательной молодой жены, полной такого огня и остроумия, что тот, кто на нее смотрел, забывал ее непомерно большие уши, вздернутый нос, маленькие раскосые глаза; у нее была мордочка выдры или какой-то забавной зверушки. Но она прекрасно ездила верхом, писала стихи, декламировала Шекспира.

— Мой муж обожает вас, полковник! Он не может говорить о вас спокойно! — Миссис Бленнерхассет сказали, что я на острове, и она поспешила на пристань приветствовать меня. Я собирался было сразу двинуться дальше, но она настояла, чтобы я с нею пообедал.

— Мистер Бленнерхассет в отъезде, но, если я вас так отпущу, он мне не простит, не будет со мной разговаривать — а это страшное испытание для человека, который не замолкает ни на минуту. Оставайтесь обедать.

Пришлось остаться; еда была вкусная, общество сносное, миссис Бленнерхассет забавна, хотя и жаждала непрестанной болтовни. Конечно же, она отнюдь не мечтала окончить свои дни на острове посреди реки Огайо. Уже за полночь я наконец вырвался от этой Цирцеи и мне было позволено отплыть. Я обещал вернуться.

Одиннадцатого мая я прибыл в Цинциннати, прелестный город примерно с полуторатысячным населением, и тут со мной тоже носились. Я посетил нового сенатора Соединенных Штатов от Огайо — Джона Смита. Милейший человек владел большой гастрономической лавкой, и там, в задней комнате, меня ждал Джонатан Дейтон, чей срок на посту сенатора Соединенных Штатов от Нью-Джерси истек в марте. Мы все трое были причастны к проекту строительства канала в Индиане (его построили позже — не мы). Участвовали мы и в движении за освобождение Мексики.

Среди огромных сыров, под копчеными окороками мы склонились над картами.

— Вам поможет каждый мужчина и даже юноша, если у него найдется ружье и он ищет приключений вдали от дома. — У сенатора Смита был весьма несенаторский вид: большой и светловолосый, он поверх костюма надел еще балахон, чтобы не пачкаться.

Дейтон был остер и изобретателен, как всегда. Из всей этой группы он был мне ближе всех и часто выступал посредником, когда мне приходилось иметь дело с испанскими и английскими властями. Среди прочих моих соратников были сенатор от Кентукки Джон Браун и Джон Адэр, который вот-вот собирался стать сенатором. Браун мечтал о военных авантюрах еще со времени того обеда у Джефферсона на лужайке у причала Грейс, когда нам впервые сказали про план Джефферсона спровоцировать войну с Испанией.

Джон Адэр, герой Революции, знаменитый каратель индейцев, не мог вынести мирную — тем более сенаторскую — жизнь. Подобно многим искателям приключений с Запада, он мечтал о завоевании Нового Орлеана. Когда Джефферсон купил Новый Орлеан, его мечты перекинулись на Юг, в Мехико.

Мы выработали такой план: войско в 5000 человек, собранное со всех Соединенных Штатов, сгруппируется небольшими отрядами в разных пунктах по Миссисипи. Если начнется война с Испанией, эти отряды тотчас превратятся в американскую пограничную армию. Под моим командованием мы переправимся через реку Сабин и при поддержке американского флота у Веракруса освободим Техас и Мексику.

Если же войны с Испанией не будет, английский флот заменит американский и мы соберем нашу армию у Нового Орлеана. При поддержке богатых креолов мы выступим с моря и суши.

Дейтон поинтересовался, что произойдет, если правительство открыто выступит против нас. Сенатор Смит послал мощную струю табачной жвачки через всю комнату и точно попал в пустой кувшин для молока.

— Не посмеют! В конце концов, это наша война, наша страна, а не их.

— Ну, а если Джефферсон все же нас предаст? — Дейтон не любил Джефферсона даже больше, чем я, ибо почти не был с ним знаком и посему мог презирать его отвлеченно. Я всегда убеждался, что такая — стихийная — страсть самая сильная, она создает святых и завоевателей. — А не послать ли нам его ко всем чертям?

— Да что об этом думать? — Сенатор Смит впился зубами в брикет табака, чернее ила из Миссисипи. — До него два месяца езды, если, конечно, путешествовать, как я, в комфорте, хотя, убей, не знаю, зачем я туда езжу. Должен признаться, полковник Бэрр, не нравится мне этот ваш сенат средь дремучих лесов и, если бы не миссис Смит, я никуда бы отсюда не двинулся, а считал бы свои яблоки.

— Яблоки нам пригодятся. — Я перевел разговор на тему об армейском довольствии, намекнул на то, что Джефферсон одобряет освобождение Мексики, и почти не солгал. Я не стал говорить, что, если бы Джефферсону пришлось выбирать между мной и Наполеоном в Мехико, он выбрал бы Наполеона.

На следующий день я вернулся в ковчег и поплыл в Луисвилл, откуда верхом отправился в Лексингтон, штат Кентукки, где и встретился с сенатором Адэром. Он уже получил письмо от Уилкинсона, где говорилось, что я рассчитываю на его поддержку.

Адэр заверил меня в доброй воле Кентукки, ибо:

— Здешняя братия жадна, как римляне, коль скоро дело касается завоевания. Мы хотим Мексику.

— И получим ее.

— Но ведь нужна война с Испанией, чтобы сделать первый шаг…

— Сенатор, наш друг Уилкинсон выиграет нам эту войну за час. — Так я думал, все еще веря Джейми.

Из Лексингтона я верхом отправился в столицу штата, Франкфорт, где остановился у сенатора Брауна, который заверил меня, что «наш старый друг мистер Джефферсон нуждается лишь в маленьком толчке, чтобы начать войну. Только бы он знал, что таковы наши намерения».

— Мои, во всяком случае, таковы. — Миссис Браун была тверда. — Назло Сэлли Ирухо с ее испанским муженьком! Меня тошнит от этой воображалы, должна вам сказать! Подумать только, наша местная Сэлли Маккин взяла манеру говорить с акцентом, как будто она испанка.

Миссис Браун, одна из немногих жен политических деятелей, помогала своему мужу в работе. Многие считали, что из них двоих лучше бы ей быть сенатором. Ее очень любила моя дочь.

Хмельное гостеприимство Кентукки отражено в стишке, который сочинил Джон Маршалл, когда одна дама попросила его придумать строфу со словом «парадокс»:

Из Франкфорта я проехал верхом через зеленые джунгли в Теннесси и прибыл туда 29 мая. Я направил послание генерал-майору Эндрю Джексону, командующему гражданской гвардией Теннесси, прося разрешения навестить его. И отправился отсыпаться в лучшей комнате нашвиллской гостиницы. Через час меня разбудила толпа, собравшаяся под моими окнами. Я вышел к толпе, и она бурно приветствовала меня. То, что я убил Александра Гамильтона, воспринимали здесь с явным одобрением. Здесь знали, что я пекусь о принятии штата в Союз. Кроме того, теннессийцы ненавидели Испанию, и у них, так же как и у кентуккцев, чесались руки пограбить.

Наутро меня разбудил громоподобный крик под окном. Я выглянул и увидел самого генерала Джексона на статной лошади, он ругал прогневившего его раба.

Увидев меня в окне, Джексон снял шляпу, помахал ею и вскричал:

— Клянусь всевышним, это величайший день в истории Теннесси! Черт побери, полковник, одевайтесь и спускайтесь — мы будем завтракать у меня дома.

Я поступил в соответствии с полученным распоряжением.

Джексону еще не исполнилось и сорока, а он уже был известным адвокатом (хотя он до сих пор с трудом читает и пишет) и первым представителем своего штата в конгрессе. Он пробыл три месяца в палате представителей, ушел в отставку, получил место в сенате, но не прошло и года, как покинул и сенат («Чертовски скучное место, а, Бэрр?» — сказал он мне, когда мы встретились в прошлом году) и вернулся домой, где стал членом верховного суда штата. Когда мы встретились в тот летний день, он пытался превратить свой бревенчатый Эрмитаж в особняк, абсолютно нелепый в этой дикой местности. Джексон ненавидел виргинскую хунту, однако хотел иметь точно такой же дом, как у тех джентльменов. Надеюсь только, что, если моему другу суждено возвратиться домой, он окончит свои дни не в пустом доме, как иные виргинцы, у которых в уплату долгов вывозили всю мебель.

Когда мы галопом скакали по направлению к Эрмитажу, ветер откинул назад рыжую, чистую, как конская грива, шевелюру Джексона. (Почему это у многих наших вождей были рыжие волосы? Кельтская кровь? Или в рыжем цвете таится волшебная сила? К тому же наш нынешний президент более шести футов ростом.)

Джексон прокричал мне свое мнение о дуэли:

— Никогда еще не читал столько галиматьи в газетах! Лицемерный визг! И все из-за креольского выродка, которого никто ведь не заставлял драться с вами. Можно подумать — прошу прощения, полковник, — что он был джентльменом! Знаю, вы никогда не пошли бы на это, если бы не считали, что он джентльмен, но он им не был, сэр. Он был худшим представителем нашего Союза, сэр, вы же — лучший его представитель. Вы лучше всех, и уж куда лучше малодушного труса, который ходит у нас в президентах. Я одного боюсь — нанесенный вам ущерб мы скоро поправим, — я боюсь, что дуэли запретят; и что нам тогда делать, сэр, спрашиваю я вас? Да в одном Нашвилле полным-полно типов, на которых я бы с радостью направил пистолет, хоть стрелок я никудышный. Зрение, что ли, плохое… — Тирада произносилась в такт галопу — мы скакали густым сосновым лесом по направлению к Эрмитажу.

Джексон куда более заядлый дуэлянт, чем я, в нем говорит дух жителя границы, где споры улаживаются один на один, а не в газетной полемике и не судом. Вдохновленный, как он утверждает, моим примером, Джексон на следующий год дрался на дуэли с неким Чарльзом Дикинсоном, плохо отозвавшимся о миссис Джексон.

— Вы бы оценили, полковник.

Я еще раз посетил Эрмитаж, и меня встревожило состояние хозяина, ослабевшего от ран: пуля застряла у сердца и там и сидит, ее нельзя удалять. Но он говорит всем, что его лишь «слегка царапнуло».

— Так вот, сэр, я нарочно ждал, чтобы подлец выстрелил первым. Не забывайте, я очень плохо стреляю, а он был очень меткий стрелок, будь он проклят, да и моложе меня. Так вот, он выстрелил и попал в меня. Хорошо еще, я не потерял сознания. Голова была ясная, и я понял, что рана моя не смертельна, хотя, должен сказать, полковник, даже если бы он прострелил мне голову, я бы выжил, чтобы исполнить то, что задумал.

Джексон мрачно засмеялся, не сводя с меня бледно-голубых холодных глаз.

— Видели бы вы его лицо, когда я остался стоять. Когда я медленно поднял пистолет и нажал курок. Когда пистолет дал осечку. Мы препирались. Секунданты позволили мне выстрелить второй раз. Чарльз Дикинсон, скажу я вам, был бледный как простыня, и с него лил пот. С Гамильтона тоже лил пот?

— Не больше, чем с меня.

— Но у вас не было времени понаслаждаться видом съежившегося от страха негодяя. Так вот, я медленно поднял пистолет во второй раз, а кровь уже струилась у меня из раны и лужей натекала к ногам, и я понял, что сейчас я потеряю сознание, и быстро нажал курок, и выстрелил в него в упор, и убил его, сэр, убил, как визгливую свинью в базарный день! Видели бы вы, как он упал!

Так значит, наш президент — дуэлянт, но это вполне в духе времени и страны. И к тому же страшный человек, как убедились дезертиры во время битвы за Новый Орлеан.

Но я забегаю вперед. Сейчас лето 1805 года, и я впервые обедал с Джексоном и его женой Рейчел, полной, милой женщиной с приятными манерами. Как все теперь знают, Рейчел была первый раз замужем за неким Робардсом. Они расстались. Она влюбилась в Джексона. Полагая, что Робардс получил развод, она вышла замуж за Джексона, но вскоре обнаружила, что она все еще жена своего первого мужа. Понадобилось два года, чтобы оформить развод по всем правилам и второй раз зарегистрировать брак с Джексоном. Все это вполне невинно, хоть и нелепо (но о безнравственности тут вряд ли можно говорить). К сожалению, когда в 1828 году генерал Джексон стал кандидатом в президенты, моралисты с восточного побережья затеяли такой скандал, что сразу же после выборов Рейчел не могла лица нигде показать и умерла от позора. Естественно, характер у нашего президента не улучшился от того, что шакальи повадки прессы лишили его любимой жены.

Но все было хорошо и безоблачно в те прекрасные дни, которые я провел в Эрмитаже (он еще строился и напомнил мне мой первый и единственный визит в Монтичелло). А сейчас я хочу заметить для истории, что своими глазами видел, как Рейчел, смущаясь и извиняясь, сама набила, зажгла и выкурила трубку из кукурузного стебля.

— Уж куда лучше, чем нюхать табак, как Долли Мэдисон!

Джексон испытывал глубокую неприязнь к виргинской хунте. Будучи аристократом границы — если это сочетание вообще имеет смысл, — он терпеть не мог высокомерия виргинской знати, которая до сих пор считает жителей нашего Запада отбросами общества.

Джексон настоял, чтобы мне устроили официальный прием в Нашвилле со всеми почестями: почетным караулом, оркестром и розами. На мгновение я пожалел, что не принял в свое время предложения Лайона и не стал конгрессменом от Теннесси. Но трудно быть просто конгрессменом среди людей, считающих тебя вождем, который подарит им империю. Я стал пленником собственной славы и событий того лета, когда Запад был более обычного взбудоражен грубыми беззакониями, творимыми Испанией на общей, зыбкой и кровавой границе.

Я оставался в Эрмитаже пять дней, и Джексон делал все, чтобы я чувствовал себя как дома.

— Черт побери, Рейчел, нельзя же кормить его тем, чем мы кормим работников. — И он совал отвергнутое блюдо в руки дворецкого. — У полковника Бэрра был лучший стол в Филадельфии, и подавали вино, Рейчел, а не перебродивший виноградный сок!

— Ну-ну, генерал, — успокаивала его Рейчел, как успокаивают пса, чтобы он перестал лаять.

Мы с Джексоном обсудили наедине мой план освобождения Мексики. В роли командующего гражданской гвардией Теннесси он имел столько же возможностей, как и Уилкинсон, начать войну с Испанией, а она была неизбежна.

— Я все сделаю, сэр, только прикажите. Я ненавижу донов больше, чем самого дьявола — с дьяволом, говорят, хоть весело, и он не живет под боком за рекой Сабин, и не похищает наших мальчишек, как только что похитили братьев Кемпер, да еще с нашей территории, вот проклятые!

— Вы пойдете со мной, генерал, если вдруг вспыхнет война?

— Пусть меня прикуют цепями к дверному косяку, не то я первым брошусь бить донов! А за мной пойдет вся гражданская гвардия. Клянусь!

— Ну, а если не будет войны с Испанией?

— Мы ее устроим! — Джексон взмахнул трубкой, и в нас, словно артиллерийские снаряды, полетели облачка белого дыма.

— Ну, а вдруг испанцы не попадутся на удочку?

Он нахмурился.

— Вы спрашиваете, что нам делать с донами, если Джефферсон струсит?

— Да.

— Надо подумать.

— Вот именно.

— Джефферсон никогда не горел желанием драться. Помните, как он улепетывал от англичан? Те гнали его через всю Виргинию, словно лиса — нет, словно перепуганного зайца. Смешно! Позор!

— Думаете, мы все же сможем перейти Сабин без объявления войны и без разрешения Джефферсона?

Я знал, что ему не понравится слово «разрешение», так и вышло.

Джексон стал проклинать Джефферсона. Потом:

— Лично я рискнул бы. Либо вы завоюете Мексику и Джефферсон напишет вам вежливое письмо как правитель правителю, либо вас повесят доны и вам уже будет безразлично, что пишут из Вашингтона.

Джексон сказал то, что я хотел услышать, и я составил свой план.

На судне, предоставленном мне Джексоном, я отплыл 3 июня вверх по течению реки Камберленд в форт Массак, где меня ждал Уилкинсон. Мы провели вместе четыре дня. Он показал мне список рекрутов. Я показал ему свой. Мы согласились, что лучше всего начать кампанию следующей весной.

— Но сначала нам нужна война с Испанией.

Уилкинсон выпятил перетянутый портупеей живот…

— Скажите только слово, и я перейду реку Сабин. Я заставлю Испанию драться! Я даже Джефферсона заставлю драться. Это так же точно, как то, что завтра солнце взойдет с востока! — Затем Джейми дал мне письма к разным новоорлеанским магнатам и проводил меня до борта собственной баржи, по-королевски роскошной, сверкающей яркими красками, с командой из десяти матросов.

Я чувствовал себя прямо-таки императором Мексики, когда вплыл в Новый Орлеан, переполошив бездельников на пристани, которые сроду не видели столь экзотической ладьи.

Я не ожидал, что Новый Орлеан сулит столько радостей. Но будь жизнь снисходительней ко мне, не толкай она меня на великие свершения и в вечные водовороты, я бы тогда блаженно поселился там без долгих раздумий и провел остаток дней в комфортабельном доме с галереей на Вье Карре в окружении привлекательнейших женщин Америки и креолов, которые сразу покорили меня и которым, думаю, я тоже понравился. Ведь я, один из немногих американцев, говорил по-французски так, что меня понимали.

Я остановился в доме Эдварда Ливингстона, бывшего мэра, бежавшего из Нью-Йорка, где его обвинили в том, что кто-то из его подчиненных не по назначению использовал какие-то фонды. Подобно многим жителям восточных штатов, вступив в полосу невезения, он отправился на Запад и недурно там устроился. За две недели до моего приезда он женился на красивой и богатой креолке девятнадцати лет от роду. Он собирался стать сенатором от Луизианы. В настоящее время он всеми уважаемый посол во Франции.

— Я хотел спросить вас, скучаете ли вы по Нью-Йорку. А теперь нет нужды задавать этот вопрос. — Мы сидели в саду, и запахи тропических растений смешивались с ароматом жарящегося кофе, столь характерным для Нового Орлеана. В полотняном костюме Красавчик Нед больше походил на преуспевающего плантатора, чем на преследуемого мэра Нью-Йорка, которого я знал когда-то. Он лишь сердился на Джефферсона и на самоуправство, чинимое в Луизиане ее правителем Клерборном, не злонамеренным, но совершенно бездарным ставленником виргинской клики.

— Значит, вы сделали ошибку, когда голосовали за Джефферсона? — Я поддразнивал Красавчика Неда, который когда-то по собственному почину предлагал мне свой голос. Он был членом палаты представителей от республиканской партии, когда мы с Джефферсоном оспаривали президентское кресло.

Ливингстон покраснел.

— Я проявил слабость, полковник. А теперь у нас слабый президент, и мы потеряем Луизиану. Половина населения здесь мечтает о возвращении испанцев. Другая половина — о возвращении французов.

— И никто не хочет независимости?

— Здесь все время говорят об отделении; некоторые на Западе — особенно в Кентукки — ничем не лучше наших федералистов. А креолы вообще ненавидят американцев, и за это их нельзя винить. Они никогда не изъявляли желания стать колонией Соединенных Штатов.

До Ливингстона уже дошли слухи о том, что я замышляю, и он был готов помочь.

— Вы поймете, ключ к Мексике — католическая церковь. Недавно испанцы стали облагать налогом церковную собственность. И вот каждый священник в Мексике жаждет независимости. А святые отцы всегда добиваются, чего хотят! — Потом он устроил мне встречу с католическим епископом Нового Орлеана. Епископу так понравился мой план, что он сделал моими агентами трех иезуитских монахов. Меня принимала даже настоятельница ордена урсулинок; в монастырском саду за вином и сладостями я познакомился с монашенками (две были весьма симпатичные) и получил уверения в полной и искренней поддержке ордена.

И хотя я не замышлял отделять западные штаты от Союза, я заручился поддержкой таких политических деятелей, как сенаторы Браун и Адэр и генерал Джейми Уилкинсон, в свое время замешанный в «испанском заговоре». Но все это было раньше. Летом 1805 года никто и нигде в Соединенных Штатах, если не считать Новой Англии, не боролся за отделение. Я считал, и продолжаю считать, что различные части страны со временем пойдут своим путем, но уже без моей помощи. Я предпочитаю, чтобы будущий развал Соединенных Штатов отнесли за счет человека, который более других отстаивал суверенность каждого штата и право воссоединяться и отделяться как заблагорассудится, — Томаса Джефферсона.

В то лето я проехал от Нового Орлеана до Натчеза и Нашвилла (где второй раз встретился с Джексоном); от Нашвилла до Лексингтона и Франкфорта; от Франкфорта до Луисвилла и Сент-Луиса — столицы территории Луизиана, где безраздельно властвовал на своем посту губернатора мой соратник Уилкинсон.

Я прибыл в столицу Джейми 12 сентября. Голова у меня разбухла от парадов и речей, пиршеств и громогласных клятв сбросить донов в море. Да, Аарон Бэрр был в то триумфальное лето всесильным завоевателем — правда, лишь пыльных кладовок, бакалейных лавок да тенистых веранд просторных особняков, гордо выпячивающих фасады на полноводную Миссисипи. Запад я покорил. Так почему бы и не Мексику?

— Мы каждый день вербуем солдат! — Уилкинсон, как всегда, был полон энергии. Он сообщил мне имена армейских офицеров, которые к нам примкнут, и других, которые могут к нам примкнуть. Я предупреждал его, чтобы он не очень-то раскрывался, но он был слишком открытый по натуре. Так я думал в то время, во всяком случае. Он любил поносить Джефферсона на людях, я же старался никогда этого не делать. К сожалению, Уилкинсон был не только прирожденным негодяем, но и настоящим федералистом. «Джефферсон разделит всю собственность. Увидите». Он твердил это регулярно после второй бутылки кларета. «Он отнимет наши деньги. Он всех уравняет, если, — при этом он таращил красные глаза и театрально понижал голос, — мы не схватим тирана за руки!»

Уилкинсон слишком открыто мечтал об отделении Запада от Востока. Я предупреждал его, что это может кое-кого навести на ложные мысли о наших намерениях, но он и слушать не хотел.

— Мой друг, вождь, Roi.

— По-испански — Rey.

— Неважно!

Он так долго был связан с Испанией, однако не снизошел до того, чтобы выучить хоть слово из своего второго родного языка.

— Надо, чтобы доны пребывали в благодушном настроении. Тут залог успеха. Они не дураки. Они знают, что мы что-то замышляем. И пусть они думают, что мы возрождаем старый «испанский заговор». Предоставьте все мне. Уж я все устрою.

И устроил! До самого конца дон Карлос считал, что у нас нет видов на Мексику. Увы, заманивая в западню испанского посланника, мы угодили — верней, угодил я, а подтолкнул меня Джейми — в ловушку Джефферсона. Поползли слухи, что я замешан в плане расчленения Союза, и, наслушавшись речей Уилкинсона о тиране Джефферсоне, полных намеков и инсинуаций, всякий мог поверить, что слухи эти верны.

В августе филадельфийская газета «Юнайтед Стейтс» громогласно вопрошала (вопрос — удобный журналистский способ клеветы, не влекущий риска судебного преследования), не собирается ли полковник Бэрр созвать совещание штатов, расположенных по берегам рек Миссисипи и Огайо, чтобы провозгласить их независимость? Редактор газеты также «интересовался», сколько мне понадобится времени, чтобы захватить Новый Орлеан и использовать его как базу покорения Мексики. Первый «вопрос» был как раз на руку правительству, коль скоро убеждал всех относительно моих планов. Второй — почти правомерен.

Из Сент-Луиса я отправился на восток в Винсен и там остановился у губернатора территории Индиана. Уильям Генри Харрисон, виргинец с лошадиным лицом, был в ту пору щуплым молодым человеком лет тридцати с небольшим. Я передал ему письмо Уилкинсона; он его прочитал довольно медленно и столь же медленно сказал:

— Он пишет, полковник, что судьба Союза зависит от того, выберут ли вас в конгресс от Индианы.

— Генерал Уилкинсон никогда не преувеличивает. Я уверен, что он прав. Но, к счастью для вашей территории, судьба призывает меня в другие места.

На этом дело и кончилось.

Харрисон — милый человек, но его раннее восхождение для меня такая же загадка, как для него, должно быть, его падение. Сейчас, мне рассказывали, он секретарь суда по гражданским искам в Цинциннати, а ведь он прошел путь от губернатора Индианы до сената Соединенных Штатов. Он победил индейцев в небольшой стычке, а пресса раздула ее до размеров крупной битвы, чуть не равной сражению у Монмусского суда. Но видно, в Америке иначе и быть не может. Несмотря на всех наших героических генералов, полковников и истребителей индейцев, американцев почти всегда побивают, будь то англичане, те же индейцы или даже испанцы. Начиная с 1775 года мы одержали всего три настоящие победы: Гейтс победил при Саратоге, Ли — при Чарльстоне и Джексон — при Новом Орлеане (сражение произошло уже после того, как мы проиграли войну англичанам). Но столь велико национальное чванство, что любой американец, слыхавший хоть раз свист пули, — уже национальный герой, даже если он со всех ног убегал от врага.

Тогда в Винсенсе Харрисон не мог говорить ни о чем, кроме индейцев.

— Я пишу мистеру Джефферсону чуть не ежедневно и предупреждаю его об этих племенах, но, кроме расплывчатых теорий, я ничего от него не получаю.

— Мой муж столь же предан мистеру Джефферсону, как и его покойный отец. — Миссис Харрисон была осторожна.

— Да-да. — Генерал Харрисон налил нам еще сидра (он не пьет, не курит и даже не нюхает табак, а дюжина детей, которых родила ему его жена, свидетельствует о его моральных устоях). — Мистер Джефферсон советует мне осудить деньгами индейцев под залог их земель. Заплатить вовремя они не смогут, он говорит, что так всегда бывает, и я оккупирую их территории. Но в этой затее есть слабое место. У нас нет денег, и потому мы не можем дать им ссуду. Эх, полковник, вот мы с вами так уютно сидим у камина (я дрожал от холода в продуваемом сквозняком домишке), а племена замышляют нас уничтожить. Здесь будет такая война, какой мир еще не видел. А все почему? — Единственный раз за все время моего визита он высказал нечто похожее на убежденность или тревогу. — Да потому, сэр, что бессовестные люди продают им алкоголь! Сэр, я вешал бы любого белого, который продаст индейцам хоть чайную ложку виски.

— Но нам не разрешено никого вешать. — Миссис Харрисон опечалилась.

Поддержки я не получил. Харрисон даже не слишком твердо знал, где находится Мексика. И к тому же он не любил Эндрю Джексона, а у меня было правило судить о людях по их отношению к Эндрю Джексону. Тот, кто не ценит открытого и горячего человека, — враг всему, что есть лучшего в нашем народе, клянусь всевышним!

Я вернулся в Вашингтон в ноябре и тут же отправился к Мерри. Он мне сказал:

— Вас предали, полковник. — И показал мне номер филадельфийской газеты.

Я попытался сделать хорошую мину при плохой игре.

— Любое дело всегда порождает тысячу небылиц, но на тысячу небылиц в среднем приходится одна правдивая история.

Тут Мерри признался мне:

— Я не получил никаких указаний из Лондона. Не понимаю почему.

— А что с полковником Уильямсоном?

— Он все еще в Лондоне.

— Иначе говоря, все ни с места с прошлого лета?

— Боюсь, что так.

Я был разочарован. Мне была необходима английская военная помощь. И английские деньги (нью-йоркские авантюристы оказались не такими уж щедрыми). А раз британского золота не заполучить, не прикинувшись, будто служишь английским интересам, мне пришлось снова расшевелить Мерри. Я сказал ему то, что он хотел услышать: что Запад жаждет отделения от Востока. Что же до жителей Луизианы, они «терпеть не могут правительства» (чистая правда) «и будут драться, если это необходимо для отделения». (Может, и это правда?)

— Они хотят, чтобы я был их вождем. — (Опять правда.) — И учредить республику под протекторатом Англии. — (И это могло оказаться правдой. В то время новоорлеанцы очень хотели избавиться от провинциальных американских варваров. Если бы Англия им помогла, они стали бы англичанами.) — А не то они обратятся к Парижу.

Я произвел должное впечатление.

— Правительство его величества весьма серьезно отнесется к делу, если оно примет такой оборот.

Пока вполне достаточно. Я вдохновил его снова написать в Лондон. Отныне все зависело от отклика премьер-министра Питта.

На другой день после моего прибытия в Вашингтон миссис Мерри настояла, чтобы я сопровождал ее на ипподром. Там в ноябре по будням происходили (а может, и ныне происходят?) конные состязания, венчаемые ежегодным балом жокей-клуба в соседней таверне. Гвоздь сезона.

Мы стояли под навесом, день был солнечный, по-зимнему прозрачный, и нам было очень хорошо. Вокруг нас шумливые вашингтонские хлюсты гуляли вовсю, попивали ром, чтобы согреться, и делали ставки. Как всегда, миссис Мерри сумела окружить себя хорошенькими женщинами и умными мужчинами. Я чуть не забыл о своих честолюбивых замыслах, но вот перед последним заездом огромный увалень направился ко мне с дальнего конца поля. Новый вице-президент Джордж Клинтон выглядел старым и смущенным.

— Бэрр! — воскликнул он, словно дороже меня у него никого не было. — Рад вас видеть!

— Мой преемник! Мой… сын. Я чувствую себя вашим отцом. Нет, призраком отца! И отомсти, когда ты все услышишь[87].

— М-м-м? — Клинтон никогда не отличался быстротой ума. — Мы тут много наслышаны о вашем пребывании на Западе.

— Не верьте ни единому слову из того, что слышите.

— Но говорят, вы там все лето провели. Лучше бы они оставались с нами, это в их же интересах.

— Как вам нравится быть вице-президентом?

— Более идиотской должности не придумаешь, а? Да еще для Джорджа Клинтона, бывшего губернатора, и в моем-то возрасте!

На другой день я обедал с президентом и с дюжиной конгрессменов. Я нашел Джефферсона в хорошей форме и не мог понять почему. Меня так озадачило его приподнятое настроение, что я попросил об аудиенции; весьма охотно он назначил мне время.

Меня приняли в подвальном кабинете, набитом садовым инструментом; там стояли две копировальные машины. Быть может, он изобрел наконец устройство, которое действовало.

— Очень удобно, полковник. Заведите себе такую же.

— Когда устроюсь — непременно.

— Да.

Он ни разу не посмотрел мне прямо в глаза в течение всего разговора, который длился два часа.

Я говорил почти откровенно, и один-единственный раз он тоже был откровенен — насколько позволяла его натура.

— Вы читали о моих планах относительно Запада? — Я начал in medias res[88] и поклялся, что не допущу никаких разглагольствований об архитектуре или о природе музыки.

— Газеты я читаю. — Джефферсон дотронулся до глобуса. Он сидел в кресле собственной конструкции: кресло ни с того ни с сего вдруг поворачивалось на шарнирах.

— Разрешите вам сказать, западные штаты ни за что не оставят Союз.

— Я рад. — Смелая попытка казаться беспечным.

— Могу добавить, что вы сами очень популярны на Западе.

Это правда, и он, конечно, об этом знал.

— Приятно слышать. Мне очень хотелось бы побывать в той части света, когда я освобожусь от этой ненавистной должности.

Я быстро пресек «плач президента». Нескончаемая песнь жалости к себе! Первым ее запел Вашингтон, а все последующие президенты подхватили — целый хор. В прошлом году даже Эндрю Джексон начал петь мне о жестокой судьбе, заставившей его править нами. Я оборвал Джексона, оказав, что меня вовсе не трогают его ламентации. Из всех, пожалуй, только у Джексона достает юмора смеяться над собой — слегка, правда, но смеяться. И то хорошо.

— Позвольте мне рассказать вам о делах на Западе. — И я-таки рассказал ему как можно точней.

Джефферсон слушал со вниманием, задавал точные вопросы, признался наконец, что ему «никто прежде не говорил о таких важных вещах, а ведь ему положено все это знать».

— Я рад с вами поделиться, ибо вам эти сведения куда важнее.

Джефферсон медленно крутил вокруг оси глобус.

— Признаюсь, полковник, я не верил иным… сенсационным сообщениям, которые читал о ваших путешествиях. Убежден, вы никогда и не мыслили себе отделения западных штатов.

Позже Джефферсону пришлось отрицать, что он тогда вообще что-то слышал о моих «предательских» шагах. На самом же деле он знал почти все. Да и я говорил с ним достаточно откровенно.

— Мы с генералом Уилкинсоном хотели бы собрать армию — когда-то во время экспедиции Мишо так предполагали действовать вы — и освободить Мексику. Как вам известно, это и было единственной целью моего путешествия на Запад. И я обнаружил, что каждый американец в той части света мечтает изгнать донов с нашего континента.

Сперва Джефферсон не проронил ни слова. Он играл глобусом и наконец повернул его Мексикой к себе.

— Вы ставите меня в трудное положение, полковник.

— Мне казалось, вы давно уже от меня этого ждали. Вы много раз говорили мне, что наша империя будет неполноценной без обеих Флорид, Канады, Кубы… и Мексики.

— Да, разумеется. Когда-нибудь нам будет принадлежать все полушарие. Я уверен. Но я ничего не могу сделать без войны с Испанией.

— Мне казалось, вы готовились… вы… готовитесь к такой войне.

— Есть вещи, не известные вам, полковник. — Джефферсон оттолкнул глобус и так порывисто откинулся в странном своем кресле, что я думал, он его опрокинет. — Я получил предложение от императора Наполеона. Как всегда, ему нужны деньги на его войны. Он предложил «уговорить» — именно этот деликатный глагол употребил его посланник — испанское правительство отдать нам Западную Флориду. За сей акт дружеского убеждения он просит два миллиона долларов. И мне хочется дать корсиканскому бандиту pourboire[89].

Меня удивило предложение Наполеона. Еще более меня удивило, что Джефферсон принял его.

— Но зачем покупать то, за что давно уплачено? Разве Западная Флорида не входила в купчую на Луизиану?

— Я всегда так… э, толковал этот несколько расплывчатый документ. Но ни мое толкование, ни постановления конгресса не дадут нам ни фута испанской территории.

— Война даст вам западное полушарие.

— Без сомнения. Но направить армию — и флот — в Мобиль обойдется куда дороже двух миллионов долларов. Кабинет считает, нам выгоднее нанять императора, в конечном счете это дешевле.

— Этот состав конгресса не даст денег.

— Надо уметь попросить, и они все дадут.

— Но тогда не будет войны с Испанией.

— Боюсь, что нет. — Моя нескрываемая печаль лишь подбавила жизнерадостности Джефферсону. Он благодушествовал. — Думаю, мы первая в мире империя, покупающая территорию вместо того, чтобы завоевать ее.

— Никто и не сомневался в нашей уникальности.

Новость удручила меня.

— Что вы намереваетесь делать? — Джефферсон изобразил сочувствие.

— Не знаю. — И я действительно не знал. — Возможно, осяду на земле, которую приобрел на реке Уошито… И стану ждать войны с Испанией.

— Уверен, когда-нибудь она произойдет.

— А если нет… как вы посмотрите на освобожденную Мексику?

— Буду в восторге.

Джефферсон снова стал дипломатом в Париже. Ответы мгновенны, но неопределенны.

— Но подготовка?..

— Я дам вам тот же совет, что дал Женэ и Мишо. Будьте энергичны, удачливы и ни во что не вмешивайте правительство.

Я поднялся. Джефферсон с удивлением заметил, что мы провели вместе два часа.

— Никогда еще так быстро и с такой пользой не проходило время. — Он проводил меня наверх в холл, продуваемый сквозняком и наполненный дымом от плохого камина в столовой.

— У нас плохой дымоход.

— Если хотите, я вам его переделаю.

Когда я умирал с голоду в Париже, я за деньги переложил там несколько дымоходов. Полезный дар.

— Полковник, вы задели мое тщеславие! Я сам все ремонтирую в этом доме.

— Ну, как угодно.

Привратник распахнул парадную дверь. Грум держал мою лошадь на грязном дворе перед домом. Джефферсон с любопытством взглянул на меня.

— Должен сказать, у меня мелькнула мысль, что вы еще вернетесь сюда на постоянное жительство.

— В этот дом? — спросил я самым любезным тоном.

— А почему бы и нет? Но я имел в виду Вашингтон, конгресс. Представляя один из западных штатов.

— Такая возможность не исключается.

— Не упускайте своих возможностей, полковник.

— Мне кажется, не я их упускаю.

Джефферсон покраснел — и пожелал мне всего хорошего.

Мне захотелось отказаться от «мексиканского проекта». Без войны с Испанией большинство западных конфедератов не рискнет взяться за оружие, дабы не навлечь на себя немилость правительства, и, несмотря на все усилия Мерри, я ничего не получу от Англии.

Упав духом, я отправился в Филадельфию, где Джонатан Дейтон попытался снова меня взбодрить. Я получил письма от Хармана Бленнерхассета. Он хотел продать остров и внести свою лепту в мое начинание.

— Он дурак, но денег у него полно.

Мы с Дейтоном сидели у скудного огня в весьма скромной таверне Ричарда Делла, и я, признаюсь, был сумрачен, под стать зимнему дню. Дейтон вовсю старался меня подбодрить.

— Давайте обратимся к дону Карлосу.

Я выразил сомнение в том, что Испания будет финансировать экспедицию, цель которой — отобрать у нее Мексику.

— Ну, я не стал бы так говорить дону Карлосу. — Дейтон улыбнулся: он был прирожденный торговец (торговал травами от укусов змей). — Как раз все наоборот. Я бы начал с того, что хоть мы когда-то и думали об этом — по совету английского посланника…

— Мудрый никогда не лжет. — Я процитировал иезуитский афоризм, но втуне.

— Не так уж важно, что я скажу ему. Испанцы, конечно, знают о наших замыслах, и он скорее поверит мне, если я во всем ему признаюсь.

— Итак, что мы можем предложить Испании?

— Возрождение «испанского заговора».

Дейтон несколько раз встречался с доном Карлосом, и тот дал ему 1500 долларов и пожелал нам удачи. Я тогда еще не знал, что же сказал мой коллега испанскому посланнику. И отнюдь не пришел в восторг, когда в конце концов Дейтон признался мне, что сказал дону Карлосу, будто наша истинная цель — взять Вашингтон, захватить президента и конгресс, выкрасть деньги из Банка Соединенных Штатов, сесть на корабль, отплыть в Новый Орлеан и там создать Западную республику.

— Вы убедили дона Карлоса лишь в том, что я сумасшедший.

— Ну и что с того? — Дейтон был просто наглец. — Его устраивает план, и он готов был раскошелиться.

Устав от всего этого, я возвратился в Вашингтон и подал Джефферсону прошение назначить меня на какой-нибудь пост в правительстве. Я соглашался на любой пост, пусть самый скромный.

Наша встреча состоялась 22 февраля 1806 года. Я держался смиренно, Джефферсон величественно. Я никогда не видел его таким возвышенным. Лучшего слова не подберешь. С безмятежностью всевышнего он объявил, что народ потерял веру в меня и он никак не может предоставить мне какой-либо пост.

— Недоверие нескольких газет вряд ли так уж важно, — сказал я. — Всех нас они когда-то марали.

— Верно. Но к сожалению, вы утратили и политическое доверие.

— На недавних губернаторских выборах в Нью-Йорке я не только победил в городе, но…

— Но, полковник, я говорю о последних президентских выборах, когда, будучи вице-президентом, вы не получили ни единого голоса.

Джефферсон поднялся и занялся клеткой с пересмешником.

Я дал себе зарок сохранять смирение, но это было уже слишком.

— Я не получил ни единого голоса оттого, что выборщики знали, что я не кандидат. А кандидатом на переизбрание я не сделался не по своей и не по их, а по вашей воле, так что ни мои способности, ни их доверие роли тут не играли.

Джефферсон выпустил пересмешника из клетки, и тот сел к нему на плечо. Сел и Джефферсон; снова сказал, что ему очень жаль, но он бессилен мне помочь. Когда лишаешься доверия народа…

Я оборвал его; напомнил, что всего лишь год назад, когда я понадобился ему в сенате, ни он, ни народ не испытывали ко мне недостатка доверия.

— Но с тех пор, полковник, мы услышали столько всякого. — Он говорил задумчиво. — Газеты встревожили народ…

— Для того они и существуют.

Джефферсон выставил палец, и пересмешник на него сел и засвистел.

— Признаюсь, мистер Джефферсон, я удивлен, мне странно слышать, что вы не можете доверить никакой работы человеку, который поднял вас на такую высоту.

Жесткий старый рот стал еще упрямей. Руки упали на стол. Испуганная птица улетела и села на камин.

— Народ оказал мне эту честь, полковник Бэрр…

— Нет, сэр. Вашу победу в штате Нью-Йорк подарил вам Аарон Бэрр, и тот же Аарон Бэрр мог бы лишить вас президентства, скажи он хоть слово.

— Но вы не сказали этого слова, мистер Бэрр. — И я — президент. — Его злость пала на меня, словно топор палача, и мы покончили друг с другом.

Я поднялся.

— Интересно, что сказал бы мир, узнай он, к чему прибегнули вы для того, чтобы стать президентом.

— Но менять взгляд на историю нашей Революции уже поздно. — Джефферсон посадил пересмешника обратно в клетку.

Два месяца спустя, когда в Нью-Йорке по инициативе моих друзей начался процесс против журналиста Читэма, многие из сторонников Джефферсона почувствовали себя не очень хорошо. Читэм обвинил меня в стремлении получить президентство во время выборов 1800 года. Сенатор Байард от штата Делавэр под присягой заявил, что не только Аарон Бэрр отнюдь не старался лишить Томаса Джефферсона президентства, но сам Джефферсон непристойно быстро пошел на сделку с федералистами ради их поддержки в палате представителей.

Недавно, когда опубликовали дневник Джефферсона, мы смогли прочесть непомерно длинный и бесчестный ответ его на это обвинение и безумное предположение, что на мне лежит вся ответственность за показания сенатора Байарда, «единственная цель коих — меня оклеветать». Но я к этому делу никакого отношения не имел. Это Байард настоял на раскрытии правды. И сейчас еще их наследники продолжают сражаться: кто же лгал? Джефферсон или Байард? Джефферсоновцы утверждают, что лишь по воле случая Джефферсон оставил после выборов друга Байарда, федералиста, на посту инспектора в порту Вильмингтон, в штате Делавэр.

Мы все сказали друг другу уже в феврале, но я еще раз обедал с Джефферсоном. Потом, 12 апреля 1806 года, я пришел проститься с ним — уже навсегда.