Другой обитатель квартиры позаимствовал цвет и текстуру от засыпанного иглами пола, шелушащихся стен и просевшего потолка. От него исходил звук, напоминавший шелест сухого снегопада в черную ночь – неумолчный, неизменный. Его единственный голос. Изловленный этой комнатой, он ждал, ждал целую вечность, и сейчас плакался вслух. Спервоначалу Джек его не заметил, но, приглядевшись, оцепенел.

Обитатель взял инициативу в свои руки и переместился – не двигаясь. Он сменил позицию, в этом Джек был уверен – хотя и сомневался, что сам себя способен в этом убедить. Повернувшись, чтобы проследить за едва заметным изъяном, неясной кляксой, маячившей между ним и дверью, юноша сообразил, что оно находилось там и раньше; где же еще ему быть? Джек попросту недопонял.

Он заметил его вновь – и будто впервые.

Веки Джека задрожали, попытались сомкнуться. Дурманящий сон тщился закутать его в погребальный саван, сохнущий на бельевой веревке. Надо приказать себе не смотреть, убраться прочь от невозможной вещи между ним и дверью. Его мозг не способен размышлять и помнить. Двигатели памяти отключаются один за другим. Скоро он застрянет здесь навсегда, подобно вот этому предшественнику. А для самозащиты останется только один способ, как и у любого иного обитателя сего чистилища: собрать в кокон пол, стены и потолок, спрятаться у всех на виду.

– Я не желаю вам ничего плохого, – стуча зубами, произнес Джек. – Я просто хочу отсюда уйти.

Шелест снежной пороши расплылся в зернистое, ровное хныканье – слезы замороженной скорби, – печальнейший звук из всех, что когда-либо слышал Джек. Второй обитатель сбросил камуфляж, стал плотнее, человекоподобнее: две руки, на месте головы – шишка, тело – чурбан, поделенный у основания на две ноги.

– Куда ты пойдешь? – казалось, спрашивал он. – Возьми меня с собой.

– Я не знаю, как это сделать.

Контуры лица едва различимы: дырка рта, две зеленые впадины взамен глаз.

– Отведи меня наружу.

– Ты не можешь выйти? – спросил Джек, чувствуя, как подкатывает рвота.

– Не могу… – прошипел тот. Он приблизился – всегда стоял бок о бок с Джеком, он ни за что его не покинет, конечность вытянулась, словно желая притронуться к плечу, – но руки не было.

Еще не было.

Волчья пасть закрывалась.

Джек не мог совершить прыжок. Нет путей, нет свободы, ничего нет, кроме тлетворных прядей, лишенных даже цвета или тьмы… и каждая заканчивается пульсирующим, саркомоподобным узлом, готовым извергнуться метастазами и пожрать все.

Здесь гниет ткань самой материи. Пряди расплетаются. Их концы разлохмачены и липнут друг к другу, образуя петли. Вот куда я попал. Я в петлевом мире.

Джек запрокинул голову, не в силах сдерживать вопль.

И вопль вышел из него, просочился каплями, повизгиванием мелкого, издыхающего зверька, не громче писка его питомцев-крысят.

– Не уходи… Я оставил тебе кое-что поесть, – сказала зыбкая форма.

Джек вдруг узнал лицо в размытой кляксе.

Берк. Его сосед по квартире.

Багорный крюк вонзился в спину и дернул, пронзив позвоночник неимоверной болью. Джек не успел даже задуматься о смерти и безголосых разговорах – о бесформенной лапе на его плече, лапе, приглашающей разделить застывшую вечность, – его выдернули мощно, бесцеремонно и очень мучительно.

Он вновь попытался крикнуть – всерьез вложил в это силы. Придушенный визг доплеровской волной пронесся по тысяче серых, тупиковых путей – вжик! – и его опять дернуло, уже в другую сторону, сквозь тысячи других линий. Световые фрагменты, достигавшие глаз, становились то ярче и теплее, то тусклее и холоднее – его еще раз подсекло, увлекло назад – в мгновение ока. Кто-то вываживал Джека, как рыбешку, и было ясно кто – он вновь ощутил тошнотную приторность… так рыбак дергает пальцем за леску, проверяя, на крючке ли улов.

Джека Ромера тащил из реки скорби мастер по ловле человеков.