Потомки Али и дочери Мухаммада Фатимы стали править Египтом. Этих правителей называли фатимидами. Они были, конечно, шиитами.

Сунниты же уверяли, что все в коране надо понимать буквально и заместителем Мухаммада на земле может быть самый правоверный мусульманин, необязательно внук или правнук пророка.

Конечно, чаще религиозные споры были только поводом, а главной причиной была борьба за власть.

— Все равны перед богом — аллахом, нельзя обижать несчастных, унижать верующих! — кричали проповедники в мечетях.

Но унижали. И сами верующие, и сами проповедники.

Захваченные земли подчинялись халифам. У суннитов был ха

лиф свой, у шиитов — свой, Бухарой, где жил Хусайн, большими окружными землями и городами правили эмиры, наместники халифов. По имени основателя их династии Исмаила Самани эмиров называли саманидами. Они подчинялись багдадскому халифу. Багдадский халиф был суннитом, изо всех сил он боролся с шиитами.

Персам, таджикам, другим народам, которыми правили саманиды, не хотелось подчиняться чужому багдадскому халифу. Поэтому среди них было много людей, тайно сочувствующих шиитам. Тайным шиитом был и отец Хусайна, Абдаллах. Даже кунью своему сыну Абу Али он дал в честь любимого всеми шиитами праведного халифа, двоюродного брата пророка, Али.

В доме у Абдаллаха часто бывали гости.

И к этому вечеру он тоже начал готовиться с утра. На базаре купили съедобную глину из Нишапура. Она была зеленоватого цвета, жирная на вкус, и ее любили пробовать приезжие из Египта гости. Принесли персики, ядра фисташек, вымытый в розовой воде сахарный тростник. Запасли кувшины с розовой водой и кувшины с вином.

По строгой традиции хозяйка не имела права принимать гостей. Обслуживать их должна была служанка. «Троекратных побоев заслужил тот, кто, будучи приглашенным в гости, обращается к хозяину с такими словами: «Позови хозяйку, чтобы она села вместе с нами», — эту поговорку хорошо знали все гости.

Служанка расстелила большую скатерть, принесла угощение.

В этот вечер собралось особенно много гостей.

Пришли три приезжих певца со своими инструментами. Все трое походили друг на друга, потому что у них были одинаково покрашены волосы в шатеновый цвет и одинаково зачесаны по моде на висках вперед,

«наподобие скорпиона, который изогнулся оттого, что подошел слишком близко к пламени щеки», как говорили тогда.

Певцы приехали из Египта, из Мемфиса, и через несколько дней они собирались предстать перед глазами эмира. Вместе с ними в гости пришел богатый купец, «образованный в философии, архитектуре и искусстве человек» — так сказал о нем Абдаллах. Пришли еще несколько человек и с ними старик, приехавший издалека, — Натили, ученый и философ.

Гости расселись, стали есть угощение, пить вино, беседовать. Хусайна отец посадил рядом с собой, разрезал ему персик, косточку бросил в таз для мусора.

Когда певцы угостились, они начали петь. Они пели и сами подыгрывали себе на струнах. Они пели о разлуке, о свидании, о верности и жестокости.

Какая радость слушать сладкие голоса этих юношей! — сказал старик Натили Абдаллаху. — Вероятно, только очень уважаемый человек смог заполучить их в дом.

Абдаллах улыбнулся и развел руками.

Потом, когда певцы кончили петь, их стали расспрашивать о дороге, о жизни в Египте.

Верно ли это, что на базарах в вашей стране принято говорить только правду? И если кто-нибудь солжет покупателю, то его сажают на верблюда, дают в руки колокольчик и возят по городу?

Это и я могу подтвердить, — вмешался богатый купец. — Провинившийся при этом звонит в колокольчик и кричит: «Я сказал неправду и теперь несу наказание, ибо всякий, кто солжет, достоин наказания!»

Такой порядок возможен лишь в стране, где правит истинный халиф, потомок пророка.

Это верно, — сказал богатый купец. — Здесь, в

Шapгe, например, на базаре меня просто обманули. Подсунули поддельную расписку. А когда я на другой день, обнаружив обман, потребовал товар назад, все стали смеяться. «У нас так принято: если обман не обнаружил сразу, товар назад не даем».

Во всех странах, где правят сунниты, выдающие себя за правоверных, царит беззаконие, — сказал один из певцов.

А уж о Багдаде и говорить нечего, — снова вмешался купец. — В Багдаде совсем недавно везир, взяв своего врага в плен, учинил над ним такое, что ни благочестивый, ни даже просто здравомыслящий человек не смог бы счесть за правильное. Везир натянул на своего врага обезьянью шкуру и заставил его плясать во время своих попоек.

Он и пьянством занимается? — удивился ученый старик Натили.

Еще как занимается!

Чего нельзя сказать о нашем халифе ал-Азизе,— заметил певец. — Он высокий и стройный, как кипарис. Отважный охотник, лучше его никто не знает породы коней, он понимает драгоценные камни. А когда он взял в плен своего врага, то велел предоставить ему собственный шатер, лошадей и все, в чем тот нуждался. Халиф возвратил ему даже перстень с печатью и доверенных лиц. А во время первой встречи он приказал подать врагу чашу шербета, и когда увидел, что тот колеблется, боясь отравы, первым отпил из чаши.

Так поступают настоящие благородные люди, потомки пророка, — сказал Натили.

Конечно, если бы в дом пришли посторонние люди, гости были бы осторожнее, говорили бы иначе. Но сегодня все гости в доме у Абдаллаха принадлежали к общей вере. Все они были шиитами. И они с удовольстви

ем ругали своих врагов и хвалили единомышленников.

Чем ты думаешь заняться в нашем городе? — спросил Абдаллах ученого старика Натили.

Я пишу книгу, в которой хочу изложить свои знания по философии, астрологии и некоторым светским наукам. Может быть, меня представят ко двору и я получу содержание.

У тебя есть близкие или знакомые?

Нет, я одинок и все свое богатство ношу с собой.

Но ведь, чтобы закончить книгу, тебе придется некоторое время пожить без содержания.

Я знаю это. Мне много не надо. И может быть, я найду себе ученика или несколько учеников.

Абдаллах задумался.

Согласится ли этот ученый старец с благородной внешностью стать учителем Хусаину. Было бы очень хорошо, если бы согласился. Тем более что он шиит.

Абдаллах не знал, что у старца не было денег и за весь день до прихода к Абдаллаху старец съел только то, что ему подали, — кусок ячменного хлеба да пиалу воды. Он не знал, что старец, едва войдя в дом и увидев Хусайна, чуть не подпрыгнул от радости. «У образованного человека и дети должны учиться, — подумал он. — Может быть, меня возьмут учителем к сыну?»

Для моего сына нужен учитель, — сказал Абдаллах. — Я не хочу обидеть тебя своим предложением, но, если ты согласишься, я бы с радостью принял тебя в мой дом.

«Конечно, соглашусь», — подумал Натили, но вслух сказал другое:

А достаточно ли преуспел в учении твой сын? Ведь логика, и геометрия, и те другие знания, которые

я ему стану преподавать, очень сложны для юного ума.

Ты измеришь глубину его знаний, если согласишься поговорить с ним, — ответил Абдаллах.

Вечер кончился.

Красавцы певцы забрали подарки и пошли в дом, где они остановились.

Богатый купец ушел ночевать к другу.

Другие гости разошлись по своим домам.

Натили остался ночевать у Абдаллаха.

На следующее утро отец пошел по служебным делам. Махмуда отвели в школу — мактаб — учить коран. А старый Натили и Хусайн сели рядом.

У Натили были три книги. Одной из них он гордился особенно. Она была сочинена Порфирием Тирским и называлась «Введение в логику».

Логика — это мерило всех истин, — любил повторять Натили запомнившиеся ему слова мудрецов.

Итак, мальчик, я понимаю твои волнения и страхи перед этой наукой, — решил успокоить Натили Хусайна.— Я тоже смущался когда-то, и смущение мое не исчезло до сих пор. Я слышал, ты хафиз, знаешь коран наизусть. Память ребенка бойка, но непостоянна. В детстве я тоже мог стать хафизом. И те словесные науки, которые ты изучил, даже законоведение и индийский счет — все это только первый шаг на пути к познанию. Наука широка, границы ее скрываются во мраке неведения, и только логика помогает нам на пути к знанию. Натили помолчал. Он был доволен таким вступлением. — Ты понял все, что я сказал тебе?

Да, я все понял.

Хорошо. Тогда приступим.

Натили осторожно перелистал несколько страниц.

Так, это посвящение. Это вступление. Вот, вот здесь... Объяснения рода, вида и видового отличия. Это тебе покажется трудным сначала, но потом, я надеюсь, ты все-таки поймешь. Я сам постигал разницу между родом и видом, когда учился, две недели. Слушай, я читаю тебе. — И он начал читать, водя пальцем вдоль строк: — «Род — это то, что говорится о многих вещах, различных по виду, в ответ на вопрос «что это?». Не понял? — спросил он Хусайна.

Мне кажется, я понял.

Нет, ты подумай. Хочешь, я прочитаю тебе еще раз или еще несколько раз. Или на, только осторожнее, не порви страницы, прочитай сам.

Я уже понял, — сказал Хусайн.

Ты не волнуйся, я сам обдумывал это понятие две недели...

Мы говорим: дом и дворец. Мы знаем, что каждый дворец — это дом, но не каждый дом — дворец. Значит, понятие «дом» — это род, а понятие «дворец» — это вид. То есть более широкое понятие является родом по отношению к менее широкому.

Как? Как все это ты сразу понял? — удивился Натили. — Неужели это я тебе так хорошо объяснил?

Это нетрудно. Животное и верблюд. Животное — род, верблюд — вид. А еще... — Хусайн засмеялся. — Человек и дурак. Человек — род, дурак — вид.

А если верблюд и верблюжонок? — Натили хитро прищурился. — Или, например, дворец и дворец эмира.

Тогда верблюд и дворец — это род, а верблюжонок и дворец эмира вид.

Что же нам с тобой теперь делать? — удивился Натили. — Я думал, что у нас на это уйдет неделя. Ну хорошо, будем учиться дальше.

Они изучили объяснение определения и описания; объяснение того, что такое суждение, объяснение отношения противоречия суждений и двигались все дальше. И уже Натили не пытался объяснять своему ученику. Он только читал ему определения. А ученик мгновенно постигал смысл этих определений и сам объяснял учителю. При этом Хусайн объяснял так понятно, доходил до таких тонкостей, о которых у учителя не было даже представления.

После третьей молитвы пришел отец.

Ты доволен прилежанием моего сына?

Натили стоял, забыв все слова... Он даже заплакал от волнения.

Я недостоин учить твоего сына, — сказал он, оправившись. — Самый лучший учитель в мире мог бы лишь мечтать о таком ученике. Отец такого сына... — Тут старик снова сбился.

Я понимаю тебя, — отец улыбнулся, — и я рад, что мой сын тебе понравился. Сейчас мы будем обедать, а потом, Хусайн, ты подсчитаешь кое-какие счета, которые я принес из дивана.

Нет, нет, — неожиданно для себя вмешался Натили. — Разум ребенка надо беречь, не загружать его посторонним делом. Ничего не должно занимать его, кроме наук. Прости, что я вмешиваюсь, но лучше я сам подсчитаю эти счета. Я ведь тоже немного владею индийским счетом.

Видишь ли, дело в том, — Абдаллах замялся, — дело в том, что нам с тобой не под силу это сосчитать за один вечер, а Хусайн сделает в пять минут и без бумаги, просто в уме. Это для него забава, игра.

Весь обед старик молчал, благоговейно поглядывая на своего ученика.

Когда-то в Афшане у маленького Хусайна был со

сед — маленький Умар, тот самый, который любил кричать «дай, дай, дай!».

Теперь родители Умара неожиданно получили наследство. Разбогатев, они переехали в Бухару и снова стали соседями Хусайна. Умару было одиннадцать лет. Его собирались отдать учеником поварского искусства. Брат матери Умара служил пловщиком при самом эмире.

Хусайн и Умар часто гуляли вместе.

Однажды они шли по улице.

Вот бы так идти, идти и вдруг деньги найти, — сказал Умар.

И в то же мгновение на этом месте они нашли деньги.

Кожаный мешочек с деньгами лежал в пыли на улице, и его никто не видел. Улица была пуста. Лишь издалека медленно приближался старик на ослике.

Поровну! Деньги поровну! — обрадовался Умар. Он отбежал за поворот, сел у края за пыльный камень, осторожно высыпал деньги, мешочек бросил за камень и стал делить.

Что можно было сделать на десять дирхемов?

Купить сладостей и наесться ими так, что станет во рту горько.

Или купить забавные меховые игрушки, которые привезли из Хорезма, а в Хорезм привезли из далеких холодных стран.

Или дать деньги нескольким заклинателям змей. Заклинатели заиграли бы на свирелях, каждый свою песню, и все змеи сразу затанцевали бы, каждая свой танец, и получился бы ужасный змеиный хоровод.

Наконец, можно было даже купить осла, конечно, не очень молодого, не очень сильного, не очень зрячего и, может быть, даже глухого.

Вот сколько денег лежало в кожаном мешочке на одной улице.

— Я люблю сладкий орех, — сказал Умар и пошел покупать свой сладкий орех. — Если я принесу деньги домой, у меня их заберут.

Хусайн пошел за ним.

Ты тоже покупай, а то, если ты будешь стоять рядом, а я буду есть, мне придется делиться. А это нечестно, денег у нас поровну.

Но Хусайн уже завидел торговца книгами.

Торговец прятался в тени, и все-таки чалма его была мокрой. На лбу торговца выступали тяжелые капли пота. Сам он был человеком не слишком грамотным, но всю жизнь он любил книги. Жил около книг, спал рядом с ними. И любил он людей, которые любили книги. А поэтому любил Хусайна. Торговец даже позволял ему рыться в них, в книгах для продажи, хотя знал, что у мальчика нет своих денег.

Но сегодня деньги были. Мало того, у торговца была редкая книга, о которой Хусайн давно мечтал. И стоила она как раз пять дирхем.

Я с тобой больше не буду находить деньги, — ворчал Умар, идя рядом с Хусайном, потому что Хусайн на все свои деньги купил только книгу.

Хусайн не отвечал. Он не смотрел под ноги. Он сразу стал читать.