Чтоб ты могла воспеть достойно славу веры,

Лети, моя душа, в пределы горней сферы!

Но в силах ли сама ты совершить полёт

Без помощи того, кто крыльям мощь даёт?

Молитесь за меня, о верующих рати,

Да возгремит мой стих под сенью благодати!

Лев с Зальских берегов, с рычанием воспрянь,

О Хенгстенберг, простри победоносно длань!

Учёный Зак, тебе послушны лиры струны:

Великий маг, свои мне одолжи перуны!

Служитель ревностный небесного отца,

Круммахер, научи глаголом жечь сердца!

Огнём своих стихов, превозносящих веру,

Кнапп, дай мне осветить греховную пещеру!

И ты, насмешников крестом разивший в грудь,

Меня сопровождать, о Клопшток, не забудь!

Чем был бы без тебя, о богослов Иоанн, я?

Благослови моё великое дерзанье.

О царь Давид и ты, Иезекиил пророк,

Я с вами сокрушу неверия порок.

Чтоб до конца довёл я песнь во славу божью,

Вы, верой мощные, молитвенно к подножью

Престола вышнего свой обратите лик:

Тогда не страшен мне хулы безбожный крик! –

Что смолк блаженный хор, и не слышна осанна?

И песни ангельской почто иссякла манна?

Ужель на небеса проник лукавый дух

И от его очей свет радости потух?

В пределах, где царят блаженство и отрада,

Кто поднял плач и стон? О чём иеремиада?

То души праведных подняли голоса,

Стенанием они смущают небеса:

«Услышь, господь, услышь! Внемли моленью верных,

Не дай погибнуть им в страданиях безмерных!

Терпенью твоему когда конец придёт,

Когда ты казнь пошлёшь на богохульный род?

Доколе процветать ты дашь в земной юдоли

Безбожным наглецам? Скажи, господь, доколе

Философ будет мнить, что „я“ его есть „я“,

А не от твоего зависит бытия?

Всё громче и наглей неверующих речи…

Приблизь же день суда над скверной человечьей».

Господь на то в ответ: «Не пробил час для труб,

Ещё не так смердит от разложенья труп.

К тому ж и воинство моё – от вас не скрою –

Не подготовлено к решительному бою.

Богоискателями полон град Берлин,

Но гордый ум для них верховный господин;

Меня хотят постичь при помощи понятий,

Чтоб выйти я не мог из их стальных объятий.

И Бруно Бауэр сам – в душе мне верный раб –

Всё размышляет: плоть послушна, дух же слаб.

Но уж недолго ждать. Он сбросит мыслей сети,

И сатана его не сможет одолети;

Взыскующий меня, в конце концов, найдёт:

Он дух свой вызволит из гибельных тенёт

Гордыни мышленья, что душу раздвояет,

И в ликовании душа его взыграет.

Для философии вот будет-то подвох,

Когда уверует он в то, что бог есть бог».

И души праведных тогда возликовали

И славить господа согласным хором стали:

«Достоин славы ты, владыка вышних сил,

Который шар земной и небо сотворил.

Уж близок день: твой гнев накажет нечестивых,

И возвеличишь ты рабов своих радивых».

Господь же продолжал: «Да, Бауэр избран мной,

Чтоб верующих стан вести в последний бой.

Когда на грешный мир прольются чаши гнева,

Разверзнется земля и выкинет из зева

Поток огня, когда кровавые бичи

Хлестнут морскую гладь, и туча саранчи

Покроет небосвод, и содрогнутся горы,

И звери в ужасе свои покинут норы, –

Тогда со знаменем: „за веру и престол“

Он в битву полетит, как молодой орёл».

И души праведных сильней возликовали

И славить господа согласным хором стали:

«Ты, господи, велик, и ты непобедим.

Пусть жертвенный к нему вовек струится дым».

Ещё не отзвучал псалом их величавый,

Как появился вдруг шумя, смердя – лукавый.

Нечистым пламенем горел свирепый лик,

И крови праведных алкал его язык.

Он быстро подошёл к господнему престолу

И, наглые глаза не опуская долу,

Вскричал кощунственно: «Доколь ты будешь ждать,

Меня к бездействию доколе принуждать?

Боишься, верно, ты, что в день, когда сраженье

Между тобой и мной за власть произойдёт,

Я нанесу вам пораженье

И захвачу твой небосвод.

А если ты не трус, готовься к бою,

Вели архангелу трубить.

Я войско дикое моё в ряды построю:

Мы жаждем встретиться с тобою

И ангелов твоих сразить».

Господь: «Терпение! Уж близок, близок час,

Когда узнаешь ты, кто всемогущ из нас.

Взгляни на землю вниз: там множатся знаменья,

Ввергающие мир в великое смятенье:

Поджоги, мятежи и за войной война;

Закон в забвении, а вера предана;

Хулители цветут, а праведники в горе…

Но – погоди! – в сто раз ужасней будет вскоре.

Я верного слугу теперь себе избрал,

Чтобы он грешникам о царствии вещал.

Осмеян будет он как потерявший разум;

Мне это на-руку, чтоб всё покончить разом.

Ещё не пробил час. Но если всё пойдёт

И впредь, как шло досель, – то скоро час пробьёт».

«Кто ж избран? Имя чьё у вас отныне свято?»

«Я Бауэра избрал». –

«Какого? Лиценциата?»

«Да, именно его». –

«Ну, он не так уж прост:

Его не радуют ни пение, ни пост,

Он просит у тебя сокровищ чрезвычайных,

Чтоб умозрительно их постигать в тиши;

А в догматах, в их выспреннейших тайнах

Не обретает он покоя для души».

Господь: «Пускай теперь со странностями он, –

В его мозгу, поверь, всё скоро прояснится;

Пускай он в дерзкие раздумья погружён, –

Ты в том уверен будь: рассудка он лишится».

Лукавый: «Я берусь отбить его у вас

И вставлю в мой венец чудесный сей алмаз.

Ведь Гегель в нём засел гвоздём, как говорится;

Уж я за этот гвоздь сумею ухватиться».

Господь: «Я отдаю его тебе во власть,

За праведной его душой ступай! Не мешкай!

Заставь его с собой в твой чёрный ад упасть

И оглуши его злорадною насмешкой.

Но чтò как доказать сумеет он, что тот,

Кто верует в меня, путь не теряет правый,

Куда б ни завели его огни болот?»

«Я вызов принял твой! – ответствовал лукавый, –

От Бруно Бауэра не жди для неба славы!»

Сказал и бурею понёсся в чёрный ад,

Оставив за собой невыносимый смрад.

Пока бесчинствовал на небе враг господний,

Волненье вспыхнуло внезапно в преисподней;

Мятежным пламенем охвачена она;

Несутся возгласы: «Явись к нам, сатана!»

Толпу мятежников сам Гегель возглавляет,

Вольтер над головой дубиной потрясает,

Дантон безумствует, и Эдельман орёт,

Наполеон, как встарь, командует: «Вперёд!»

Орда проносится средь огненного чада,

Свирепо требуя к себе владыку ада.

И вот стремительно свергается с небес

В владенья мрачные свои лукавый бес.

«О чём, – кричит он, – шум? Чтò разыгрались страсти?

Иль вы из-под моей хотите выйти власти?

Вам не достаточно ли пекло я топил,

Вас кровью праведных не досыта ль поил?»

«Молчи, – кричит Вольтер, трясясь от возмущенья, –

Бездельник! Для того ль я насаждал сомненье,

Чтоб умозрительный везде повис туман

И философия прослыла за обман?

Чтоб даже Франция глумилась надо мною?

Всё это терпишь ты? Стыдись! Будь сатаною!»

«К чему, – кричит Дантон, – богослужебный чин

Я создал разуму и сотням гильотин

Работу задавал, коль вновь стоят над миром

Бездарнейшая знать с прожжённым вкупе клиром?»

Тут Гегель, чей язык со зла прилип к гортани,

Вдруг словеса обрёл, потребные для брани.

«Я жизнь свою науке посвятил,

Учил безбожью, не жалея сил,

Возвёл самосознанье на престол я,

На божество успешно штурм повёл я.

Но мне стать жертвою невежд пришлось,

Меня истолковали вкривь и вкось;

И, наложив на умозренье цепи,

Рождали чушь, одну другой нелепей.

Но вот явился Штраус. Когда ж, смельчак,

Меня постичь сумел он кое-как,

Ему тотчас влиятельные лица

Из Цюриха велели удалиться.

Какой позор! Революционный нож

Я мудро изобрёл – и что ж?

Нигде, нигде пристанища нет ныне

Поборнице свободы, гильотине!

Итак, я жил и мыслил столько лет

Напрасно, сатана? Держи ответ!

Когда ж придёт за нас могучий мститель,

Отродья набожного истребитель?» –

Всё это выслушав с улыбкою слащавой,

«Да перестань скулить, – сказал в ответ лукавый, –

Вам, верные рабы, несу благую весть:

Я мстителя нашёл. Да, мститель этот есть».

«Так кто же это, кто?», – кричат все в нетерпенье.

«То – Бруно Бауэр». Смех и крики возмущенья

Послышались в ответ; как разъярённый лев,

Тут Гегель зарычал, свой изливая гнев:

«Ну и выбрал же! Над нами ты глумишься, окаянный.

Бауэр подчиняет разум трибуналу веры чванной

И велит идти науке к ней с молитвой покаянной!»

Лукавый отвечал: «Ты слеп, мудрец чудесный.

Мой Бауэр не таков, чтоб пищею небесной

Духовный голод свой он утолить сумел:

Доходит до всего, кто мужествен и смел.

Пусть надевает он смирения личину!

Поверь, недолго ждать: её с него я скину».

И молвил Гегель: «Бес, смиряюсь пред тобой!»

Ликуя, вся орда, подняв ужасный вой,

Владыку довела до адовой границы,

И воспарил он ввысь, подобно чёрной птице.

В учёной келии, где дух царит угрюмый,

Наш Бауэр мыслит вслух, упорной занят думой.

Он в Пятикнижие вперил свой острый взор,

А сзади дёргает лукавый за вихор:

«Кто, Моисей иль нет, создатель книги этой?

О философия, темны твои ответы.

Я феноменологию познал до дна,

И мне эстетика во всём ясна;

Я в тайны логики умом проник

И метафизику постиг,

И даже богословием – увы! –

Я овладел усильем головы.

Я ныне доктор, лиценциат,

Веду коллегий целый ряд;

Я умозреньем веру в бога сил

С понятьем абсолюта примирил;

Я с остротой необычайной

Разделался со всякой тайной;

Я понял догмы искупленья,

Творенья и грехопаденья,

И даже догмат о зачатье

Пречистой девы смог понять я.

Но – ах! – весь этот хлам не в силах мне помочь

Вкруг Пятикнижия рассеять тайны ночь.

Кто несомненное мне даст истолкованье?

Откуда получу насущный хлеб познанья?

Вот книга, полная таинственных речений! –

То рукопись Филиппа… Развернуть

Её хочу я. Мне она укажет путь

Из лабиринта тягостных сомнений.

Так! С первых же страниц исходит яркий луч,

Журчит навстречу категорий ключ;

Они друг другу золотые вёдра,

Без устали передают так весело и бодро.

Здесь шири нет меры.

И дали безбрежны.

Науки и веры

Объятья так нежны!

Природные стихии подо мной.

Какое зрелище! Но – о мученье! –

Над Пятикнижьем всё ж туман густой,

Скрывающий его происхожденье.

Филипп, явись же!»

Стена раздвинулась, и призрак в трёх венцах

Вдруг встал пред Бауэром, внушая жуткий страх.

«О Бауэр, со стези не уклоняйся той,

Что Гегель в „Логике“ предначертал тебе!

Там, где сияет с абсолютной ясностью

Понятие, рассудком не противься ты,

Зане тот дух является свободою».

«Ответь мне на вопрос, кто автор Пятикнижья?

О, не молчи, – молю, скажи!» «С тобою схож

Лишь дух, который сам ты познаёшь,

Не я»^{156}.

– «Не ты? Не уходи, мне путь поведай правый».

Он вскакивает, – глядь, пред ним стоит лукавый.

«Ха-ха, ха-ха, ха-ха! Приятель богослов,

Ты растерялся, друг, и не находишь слов?

Ведь ты не так уж глуп, а понимаешь туго,

Что обречён бродить в пределах злого круга».

Тут Бауэр библию хватает с перепугу…

Хохочет бес: «Тебе окажет ли услугу

Сей хлам? Его давно мы вышвырнули вон.

Ужели всё ещё тебя прельщает он?

Ужели в келии угрюмой на затворе,

Всё время занятый добычей категорий,

Стремясь пылающий огонь смешать с водой

И отвратительной питая дух едой, –

Тот дух, который вон из сумрачной темницы,

Оковы разорвав, навек уйти стремится, –

Ужели так тоску свою ты утолишь?

Стыдись! О Гегеле, приятель, вспомни лишь.

Учил ли он тебя в союз впрягать единый

Со мраком свет, с водой огонь и холм с долиной?

Нет, факты все презрев, традиции рассказам

Он, бога гордый враг, противоставил разум».

«Твои слова, о бес, звучат мне, как музыка!

Их искушение воистину велико.

Но, бес, я не боюсь их ядовитых жал, –

Уз умозрения и ты не избежал.

Ведь духу моему открыты все явленья;

Ему ли отступить перед тобой в смущеньи?

Я знаю, ты хитёр, но твой приём уж стар:

Ты опьяняешь нас вином словесных чар,

Сулишь поднять наш дух над милой плотью мира, –

Потом голодного абстракции вампира

Даёшь в владыки нам; и уж не в силах мы

Таить иную мысль, как ту, что мы – есмы.

Мертвящий хлад высот твоих меня пугает,

Где разрушает дух всё то, что постигает.

Молоху древнему твой злобный дух подстать:

Всё позитивное стремится он пожрать.

Ты видишь, сатана, что ты насквозь мне ясен;

Передо мной своих не расточай же басен.

Вот Пятикнижие: лишь позитивно лик

Его пойму, – и вот: иудаизм я постиг».

Бес издевается: «Ну, не потеха ль, право?

Ты хочешь блеск придать тому, что стало ржаво.

Там, где господний перст усмотрен был во вшах[234],

Где храма план чертил господь на небесах[235],

Где божий глас везде и в каждое мгновенье

Народу чудился[236], – уместно ль умозренье?

Напрасно мозг трудишь над этой чепухой;

Ты лучше с верою вступи в смертельный бой.

Иди туда, где дух в своей уверен силе,

А не копается, как жалкий червь, в могиле;

Где он себе престол величия воздвиг,

А вера перед ним покорно клонит лик».

«О бес, о чём в тиши я помышлял украдкой,

Ты вслух мне говоришь, вселяя трепет сладкий

И душу веселя предчувствием побед.

Но тайный голос мне нашёптывает: „Нет!

Жизнь изжита твоя“».

«Не трать же даром время.

Лишь захоти, – и в миг спадёт неволи бремя».

«С чего же мне начать?» –

«Не помышляй, что здесь,

В Берлине набожном, где восседает спесь,

Ты мог бы воспарить в ликующую сферу

И насмерть поразить бессмысленную веру.

В весёлый Бонн тебя я увести решил,

Где в Рейне смоешь ты всех предрассудков ил.

Там к жизни действенной и радостной воскресни

В союзе с пьяною лозой и пьяной песней.

Там вольно дышится, там всё – к победе путь;

Там и твоя, поверь, вздохнёт свободно грудь».

«Веди меня, я твой!» –

«Там гордо спорят мненья,

И истина своё там празднует рожденье.

Там на развалинах духовной нищеты

Свободомыслию алтарь воздвигнешь ты!»

Позор тебе, о Бонн, религии твердыне!

Посыпь главу золой, бей в грудь себя отныне!

На кафедру, что бог всевышний возлюбил,

Днесь Бруно Бауэра лукавый посадил.

Он брызжет пеною, а за спиной лукавый

Вливает в речь его потоки злой отравы.

Как пёс взбесившийся, он в ярости кричит;

Устами Бауэра нечистый говорит:

«Не поддавайтесь же коварным богословам,

Всегда вас обмануть и провести готовым.

Значенье слов простых им любо извращать

И, крадучись, бродить во тьме ночной, как тать.

Между собой они всегда в жестокой драке,

За букву каждую грызутся, как собаки;

Их деятельность – ложь, их проповедь – обман,

Дурной софистикой насыщенный туман.

Как сельской детворе, соскучившейся в школе,

Нет большей радости, чем, убежав, на воле

Затеять шум и гам; напрасно их бранит

Учитель взбешенный и палкой им грозит; –

Так бедный богослов над текстом тщетно бьётся;

Разноречивый текст над ним как бы смеётся.

Он жмёт его в тисках и гнёт в бараний рог,

Позабывая то, что только что изрёк,

И в исступлении слова ломает диком,

Покуда, наконец, не убегают с криком

Противоречья все. Он им орёт вослед:

Куда, куда? Назад! Приличия в вас нет!

Хватает веры жезл и, вне себя от гнева,

Свирепо машет им направо и налево,

И в ведовской котёл пихает их назад,

Чтоб бедных удушил невыносимый чад.

Все таковы они. Евангелисты тоже

На невменяемых теологов похожи.

Один евангелист не смог понять никак,

Что сказано другим, и вот он так и сяк

Значенье слов его меняет, извращает,

В противоречиях всё глубже утопает;

Но дело сделано: предшественник убит…

Против Иоанна же никто не устоит.

Смотрите-ка»… Но тут прорвалось возмущенье:

«Вон богохульника! Он не избегнет мщенья.

Да будет вырезан кощунственный язык.

Отсюда вон его! Ты, господи, велик!»

Но стан другой вскричал: «Да здравствует глашатай

Свободомыслия и мрака враг заклятый!

Умолкни, род ханжей! Не то, пусть честный бой

Покажет, правда ли силён владыка твой».

«Долой лжеца, долой!» – несутся крики справа.

«Долой ханжей!» – кричит бунтовщиков орава.

«Молчать, безбожники!» – «Закройте, овцы, пасть!

Вам на рога козлам не миновать попасть».

«Владыка наш – Христос». – «Нам Бауэр вождь».

Тут палки

Заговорили вдруг, и всё смешалось в свалке.

Кипит жестокий бой, все без толку орут;

Там сломана скамья, пюпитр повержен тут;

Безбожники из них воздвигли баррикады

И мечут в христиан из-за своей засады

Тяжёлых библий том за томом и скорей

Спешат их задавить под грудой псалтырей.

Благочестивая вотще штурмует братья,

Отбиты без труда все штурмы без изъятья.

Обильно льётся кровь, и в набожных рядах

Не мало раненых, поверженных во прах.

Но вот безбожников железные отряды

Со своего пути сметают баррикады

И лбом кидаются на набожную рать;

Она, не выдержав, пускается бежать, –

Толкаясь и спеша, толпится в коридоре

И переводит дух лишь у ворот, где вскоре,

В подмогу присланы от господа, стоят

Отряды педелей, и ректор, и сенат.

Они пытаются словами примиренья

Утишить пыл вражды; но через миг теченье

Их втягивает в свой слепой водоворот,

И с новой яростью сражение ревёт.

По мудрым головам запрыгали дубины,

Вновь выпрямляются согнувшиеся спины,

У задранных носов стал сразу скромный вид,

Как туча в воздухе, пыль книжная стоит.

Слетают парики с голов позитивистов…

Всё резче и сильней напоры атеистов.

От страха смертного на Фихте нет лица:

Дрожит ничтожный сын великого отца.

Как Брандис ни бежит, а всё-таки от пыли

Систем ему сюртук очистить не забыли.

Увы! Над Гегелем победа им не впрок:

Отряды Гегеля их стёрли в порошок.

Вот, вот их сокрушат удары атеистов,

Чей натиск сделался поистине неистов.

Но нет! На небесах не дремлет божий глаз;

Когда его рабов настигнул смертный час,

Он Зака ниспослал с прилизанным пробором

Пролить елей в сердца, смущённые раздором.

Покинул только что он божий вертоград,

Как звёзды тихие, глаза его горят,

Его могучий нос – столп безграничной веры,

Точат уста его слова любви без меры,

На богоизбранной ослице он сидит.

(Ослицы этой хвост являет странный вид:

К нему прикреплены слова библейских текстов,

Чтобы врагов пугать и обращать их в бегство.)

В раздумьи опустил он голову на грудь,

Ослице дух святой указывает путь.

Победный клич врага услышав в отдаленье,

Он хочет дать пути иное направленье,

Но набожная тварь противится, встаёт

Внезапно на дыбы и всадника несёт.

«Что на тебя нашло, любезная ослица?

Откуда ропот твой? Прошу остановиться».

Куда тебе! Она садится крупом в грязь;

Впервые палку он хватает, разъярясь,

И бьёт, и бьёт, и бьёт; животное, не внемля,

Кидает всадника, остервенясь, на землю.

Но тут внезапно бог уста её открыл

И замыслы свои чудесно возвестил:

«Брось палку! Дух святой мне преградил дорогу!

Идя на бранный клич, я повинуюсь богу.

О доблести своей воспомни и восстань,

В богоугодную отважно кинься брань.

Вещает бог тебе, свои отверзи уши!

Из скотьих уст, о Зак, ты весть благую слушай;

Ты Заком был досель, отныне Бёйтель[237] ты!

Их распрю усмирить ты призван с высоты».

И Бёйтель, взор горе воздев, сказал: «О, кто же

Твой чудный промысел постигнуть сможет, боже?

Через скотину мне ты посылаешь зов;

Ему послушен, в бой я ринуться готов».

Сказал и поспешил на поле тяжкой брани.

Чрез груды бедных жертв мучительных страданий

Себе он проложил дорогу напролом,

Во славу мира вслух произнося псалом.

Душой смущённые стояли оба стана,

И Бёйтель, вдохновясь, к ним обратился рьяно:

«Ужели в сих местах, где славословий хор

Когда-то лишь звучал, днесь царствует раздор?

Как смеете вы здесь перед господним ликом

Друг друга колотить в затмении великом?»

Благочестивых стан, смутясь, отходит вспять,

Глядит насмешливо кощунственная рать.

И Бёйтель продолжал: «Тут рознь и бой кровавый,

А в небесах покой блаженно-величавый.

Там хоры ангелов сидят у ног творца,

Там божий агнец, сын единственный отца,

На землю грешную взирает, сострадая.

А вкруг него звучат святые песни рая.

Я вижу агнца лик как бы в блаженном сне,

Я слышу: он свою вещает волю мне:

– „Вотще я уповал на Бруно богослова!

Не с нами ныне он; он жертва духа злого.

Когда-то в келии сидевший, затворясь,

Днесь слово божие он втаптывает в грязь.

Его приспешники мою терзают братью;

Да будет предан он, неверный раб, проклятью!

Се мною избран ты. В широкий мир иди

И верных господу на битву приведи!

Средь шумных городов и среди сёл безвестных,

Ослицу оседлав, вещай о муках крестных.

Кольчугу господа на грудь свою надень,

Зане уж недалёк последней битвы день.

Щит веры в длань возьми; он лучшая ограда

От козней дьявола и лютых копий ада.

Ты чресла поясом молитвы препояшь,

На голову свою надень, избранник наш,

Спасенья чудный шлем, и меч служенья богу

В ножны терпения вложи. Итак, в дорогу!“ –

„Господь, я внял призыв и, верный раб, иду

Смести с пути греха безбожную орду“».

В храм потекло меж тем собранье рати чистой,

В кабак же, как всегда, удрали атеисты.

Тут набожный пророк ослицу в рысь пустил

И славословить стал владыку вышних сил:

«Творцу хвала, в сердцах людей – благоволенье».

Все слушали окрест святое песнопенье,

А наш блаженный муж всё продолжал свой путь;

Ослице ж бог внушал, когда и где свернуть.

В то время в Лейпциге сидели тихо рядом

Три мужа, издавна намеченные адом.

То Руге за столом неистовый сидит;

Печать тяжёлых дум чело его хранит;

Толстяк и, ты б сказал, миролюбивый малый;

Но когти у него острее, чем кинжалы.

С пивным филистером его б сравнить ты мог;

Но свил себе гнездо в груди его порок.

О Руге, веселись! Но веселись с опаской,

Великий суд грядёт, с тебя сорвёт он маску.

Второй, надменный взор вперивший в свой стакан, –

Свирепый Пруц, страстей клокочущий вулкан.

Он с человечностью порвал навеки узы;

Все чувства у него и думы все – медузы.

В сердца невинные он, ловкий рифмоплёт,

Зерно греховного безбожия кладёт.

Так веселись же, Пруц, но веселись с опаской:

Великий суд грядёт, с тебя сорвёт он маску.

И третий, наконец, который крутит ус,

То Виганд, выдумок живой, ходячий груз,

Богохулителей издатель постоянный,

Поддержка и оплот всей банды окаянной.

Бородкой Блюхера ты не спасёшься, брат!

Великий суд грядёт, тебя он ввергнет в ад.

Все трое за столом сидят, полны обид;

Вдруг Виганд: «Для того ль я деньги, – говорит, –

Просаживал, к тому ль дал капитал немалый,

Чтоб получить запрет на „Галльские Анналы“»?

«О время мерзкое! – тут Руге закричал: –

Чтоб цензор целиком не слопал мой журнал,

Из рукописей треть я выручал насилу:

Всё ж сходит мой журнал безвременно в могилу».

На это Пруц: «Увы, стихи мои лежат!

Не пропускает их с полгода цензор-кат.

Но нет! Шалите вы! Не уморить вам Пруца;

Есть выход, чёрт возьми: к эротике вернуться».

«Что ж! – крикнул Руге (гнев горел в его глазах), –

Литературный мне дозволен альманах;

Теките же в него, о сладенькие песни!

Новелла скучная, коль можешь, в нём воскресни».

«Я ж, – Виганд продолжал, – лелею дивный план:

У Мюгге приобресть в пяти томах роман.

Отныне прилеплюсь душою к беллетристам;

Тех цензоры щадят, те не чета софистам.

Вас, пиво и любовь воспевшие, зову

И грежу лишь о вас во сне и наяву.

Итак, протянем же друг другу руки, братья,

И вместе заключим правительство в объятья».

Внезапно в комнату лукавый дух вошёл.

«Эх вы, „Свободные“, – вскричал он, дик и зол, –

Чтò с вашим мужеством, чтò с вашим дерзновеньем?

Вас цензор испугал своим постановленьем.

Как стыдно мне теперь, что доверял я вам,

Вам, львиной шкурою прикрывшимся ослам.

Пождите ж! Стоит лишь в аду вам очутиться,

Я там вам заклеймлю предательские лица.

Но нет, я вас, трусы, не допущу в мой ад,

Вас к богу прогоню, в несносный райский сад».

«Да не кричи же зря! – тут Виганд вдруг воскликнул; –

Для нас исхода нет! Ты плохо в дело вникнул!»

«Вы глупы, как ослы, – вскричал со злобой бес: –

Из-за деревьев вам, ослы, не виден лес.

Анналы Галльские отвергла эта каста?

Перекрестите их в Немецкие – и баста.

Цензуру буду я отныне выполнять,

Все образуется, прошу лишь не плошать.

Тому, кто с дьяволом на „ты“, не подобает

Бежать за три версты, как только пёс залает.

Мужайтесь же! Теперь я далее спешу,

А вас за атеизм, как встарь, стоять прошу».

Сказав, исчез. И вдруг предстал, – не ждан, не гадан, –

Брат Бёйтель; вкруг него курился росный ладан.

На богоизбранной ослице он сидит.

(И вознесенье он верхом на ней свершит.)

Воздевши к небу взор, горящий дивным жаром,

«Богоотступники! – вскричал он в гневе яром, –

Так говорит господь: вы – дети сатаны,

Вы злобой к праведным сынам моим полны;

В последний раз к вам шлю избранника-пророка,

Чтоб надоумить вас отречься от порока;

Раскайтесь же и ниц падите предо мной,

Пока но полегли под дьявольской пятой.

Так говорит господь: я буду строг к строптивым,

Их насмерть поражу во гневе справедливом

И на съедение отдам моим рабам;

Любезный Хенгстенберг, любезный Бёйтель, – вам!

Могила грешникам да будет в нашем чреве.

Так рёк господь». – Сказал и удалился в гневе.

Что вижу? Целый стан, неся зловонье, мчится!

Как только солнца лик от смрада не затмится?

Кто эти воины? Кто нечестивый род

Со всех концов земли в сражение ведёт?

Нет, то не воины! То собрались отбросы

Со всей Германии точить крамолы косы.

Они уж чуяли, что казнь недалека,

Что их господь отверг, что дьявола рука

Над ними поднята, они уже хотели

Богопротивные свои отринуть цели, –

Как вдруг раздался зов: Арнольда зычный рог

На дьявольский совет всех в Бокенгейм привлёк.

«„Свободные“, доколь сидеть за печкой будем?

Уже романтика растлила душу людям,

Реакция царит, и мерзостный паук

Улавливает в сеть служителей наук.

Над Бауэром висит дамоклов меч; в цензуре

Плоды всех ваших дум сметаются, как бурей.

Так вот же вам, друзья, мой краткий манифест

(Коль цензор мне его пропустит, а не съест):

Пора собраться нам, как истым дипломатам,

И средства обсудить борьбы с врагом заклятым;

Свобода! Для властей страшнее слова нет,

И в этом-то словце для них всех зол секрет;

В согласие вошёл с жандармом агнец божий

И возлюбил лишь тех, что на скотов похожи.

Итак, „Свободные“, вас в Бокенгейм зову;

Там новых подвигов откроем мы главу».

Как только манифест проник во все селенья,

Сердца безбожников объяло вожделенье:

«Скорее в Бокенгейм!» – кричат все, как один.

Наглейших выставил, конечно, град Берлин.

Кто впереди идёт? То Арнольд Руге ярый;

За ним свирепые шагают янычары.

Что Якобинский клуб? Собрание детей

В сравненьи с мерзостной, безбожной ратью сей.

Вот Кёппен шествует с огромными очками;

Ему б в углу сидеть, но Руге злое пламя

В его груди рукой безжалостной возжёг.

Он шпагу ржавую надел на левый бок,

Которая висит, как хвостик у чертёнка;

Всё время ею он повиливает звонко.

При эполетах он и с рупором в руке,

Чтобы был слышен всем – и тем, кто вдалеке, –

Крик смелой юности, взыскующей познанья.

А вот и Мейен вслед! Он обратил вниманье

Европы на себя – надежда вражьих сил,

Он в чреве матери Вольтера изучил.

Мерзавец, он с собой ведёт юнцов безусых,

Племянников своих; их развратить во вкусах

Сумел он и теперь со всей своей роднёй

В гостеприимный ад летит вниз головой.

А тот, что всех левей, чьи брюки цвета перца

И в чьей груди насквозь проперченное сердце,

Тот длинноногий кто? То Освальд – монтаньяр!

Всегда он и везде непримирим и яр.

Он виртуоз в одном: в игре на гильотине,

И лишь к единственной привержен каватине,

К той именно, где есть всего один рефрен:

Formez vos bataillons! aux armes, citoyens![238]

А тот подле него, похожий на атлета,

Не Эдгар ли Бауэр с душой кровавой это?

Да, это он! Пушком покрыт злодея лик,

Но, хоть годами юн, коварством он – старик;

Он фраком голубым души не скроет чёрной;

Снаружи франт, внутри – он санкюлот задорный.

За кровопийцей тень шагает по пятам:

Ей Радге[239] прозвище, его он дал ей сам.

Вон Штирнер, лютый враг стеснительных условий.

Он нынче пиво пьёт, а завтра крикнет: Крови!

Лишь взвизгнет кто-нибудь своё: à bas les rois,[240]

Уж он тотчас ввернёт: à bas aussi les lois![241]

Последним тащится – нечёсаный, небритый,

Давно не видевший ни мыла, ни корыта,

Собачьей старостью согбенный – Патриот;[242]

По духу – заяц он, по виду – санкюлот.

Так с криком, с топотом несутся атеисты,

Которых ты пожрёшь со временем, нечистый.

Всех впереди Арнольд; томы своих Аннал

Он к длинному шесту, как знамя, привязал.

Когда же прибыли все к месту назначенья,

Уже был Бруно там; в припадке исступленья

Он машет в воздухе листом того труда,

Которым библию сметает навсегда.

Зелёным сюртуком на тощенькой фигуре

Он выдаёт своё родство с семьёю фурий.

Кто мчится вслед за ним, как ураган степной?

То Трира чёрный сын[243] с неистовой душой.

Он не идёт, – бежит, нет, катится лавиной,

Отвагой дерзостной сверкает взор орлиный,

А руки он простёр взволнованно вперёд,

Как бы желая вниз обрушить неба свод.

Сжимая кулаки, силач неутомимый

Всё время мечется, как бесом одержимый!

Из Кёльна Юноша[244] за ним ступает вслед;

Ни в небе, ни в аду такому места нет.

В нём, в этом молодом патриции богатом,

Смешался санкюлот лихой с аристократом!

Путей запутанных душа его полна,

В кармане у него содержит сатана

Рать Золотой Орды. Вслед Ртг проклятый

Идёт, грозя рукой, в кулак огромный сжатой.

Из уст его столбом восходит вечно дым:

Он страстью к прелести табачной одержим,

И с трубкою своей тогда лишь расстаётся,

Когда, оскалив рот, над господом смеётся.

Но кто сей грозный муж, сей жуткий паладин,

Что с юга на призыв пришёл совсем один?

Он сам – что целый стан безбожных и бесстыдных,

Что целый кладезь дум и замыслов ехидных,

И вечно с подлою хулою на устах;

То Людвиг – господи, помилуй! – Фейербах.

Бесшумно двигаясь, скользит он над землёю,

Как жуткий метеор, что брошен силой злою.

Питанья символ, хлеб, держа в руке одной,

Бокал, наполненный огнём вина, – в другой,

Се восседает он по самый пуп в купели,

Уча, как новый чин осуществлять на деле.

Смысл таинств состоит, по мненью мудреца,

В том, чтоб купаться, жрать и пить, пить без конца.

Его встречает рёв приветных восклицаний,

Его ведут в кабак для пьяных возлияний,

И поднимается столь яростный галдёж,

Что в том, что все кричат, двух слов не разберёшь.

Шатанье взад, вперёд и буря завываний

Не унимаются, и в зале заседаний

Порядок водворить немыслимо никак:

Недаром ведь покой – им ненавистный враг.

Вдруг гнев на Кёппена, сидевшего дотоле

В молчании, напал: «В степях я диких, что ли!

Не стыдно ль, варвары, галдеть вам, позабыв

О том, зачем сюда пришли мы на призыв?

О Арнольд, друг и вождь, открой скорее пренья,

И нашим силам дай скорее приложенье».

Тут Освальд с Эдгаром подняли вместе вой:

«Да успокойтесь же! К чему галдёж такой?»

Затихло вскоре всё, и Арнольд, между делом

Уж три бифштекса в рот впихнувши жестом смелым,

Вскочил на кафедру и, утирая рот,

Окинул взором зал. Потом как заорёт:

«Что за чудный синклит вижу вокруг! Други, готовьтесь в бой!

Вас, Свободные, ждёт слава иль смерть за идеал святой;

Пусть реакция нам подло грозит, пусть подымает вой,

Пусть безумствует! Что ж! Ей ли сразить наш неразрывный строй?»

Но Освальд с Эдгаром прервали красноречье;

Их возглас прозвучал, как рёв нечеловечий:

«Прекрасных слов уже довольно ты, Арнольд,

Сказал. Мы ныне требуем другого: дела!»

Толпа задвигалась, и «браво» загудело;

Со всех сторон неслось, как эхо: «Дела, дела!»

Но Руге крикнул вдруг, с насмешкой на устах:

«Наши дела лишь в словах; так было, и впредь будет долго,

С древа абстракции сам практики плод упадёт».

А оба крикуна тем временем, в погоне

За делом, малым хоть, на стуле, как на троне,

Подняли Бауэра; и уж толпа кругом,

И Бруно, как орёл, парит под потолком.

Смотри, его глаза горят безумным жаром,

Чело помрачено, как тучей, гневом ярым;

Под ним же, слышишь, рёв!.. – Но, – глядь, – в углу другом

Из Трира чудище, на Ртг верхом,

Ревёт неистово. Ревут, как звери, оба:

«Знать, баснями кормить ты будешь нас до гроба?!»

Бауэр: «О ослеплённый!

Да погляди же!

Воинство набожных

Ближе и ближе!»

Чудище: «Проклятый род

Растёт, растёт!»

Бауэр: «Бёйтель, верхом на скотине,

По весям странствует ныне!»

Чудище: «Как слышно, давно замыслил Иегова

Послать на землю Мессию снова».

Бауэр: «Не один агнец нам

Жизнь нынче отравляет ядом:

Приходится бороться с целым стадом».

Чудище: «Ведь нынче под луной,

Куда ни плюнь, повсюду дух святой».

Оба: «Кроме того, что нас мучает Троица,

Союз полиции и веры не даёт успокоиться!»

Чудище: «Не дремлет их воинство!

Где же наше достоинство?»

Бауэр: «Они за оружие,

А мы-то чем хуже, а?»

Уж крикнул тот-другой: «Мы им дадим отпор!»

Но Фейербах опять воспламенил раздор.

«Ужели, – крикнул он, – вам пря не надоела?

Коль требует кто дел, пусть примется за дело!

Свободный человек лишь сам себя ведёт;

Кому в своих делах давать ему отчёт?»

Вдруг Кёппен встал: очки двойным сверкнули бликом,

«Свободные» молчат пред олимпийским ликом:

«Почто противишься союзу, Фейербах?

Порядок водворит лишь он у нас в рядах;

Поток прогресса вдаль тогда польётся ровно

И – что важней всего – мы победим бескровно!»

Тут Освальд с Эдгаром: «Какой ты атеист? –

Вскричали вне себя: – Ты жалкий жирондист!»

А Штирнер, возмутясь: «Насилие над волей!

Нам криком навязать закон желают, что ли?

Вас после этого „Свободными“ зови!

Нет! Рабство гнусное сидит у вас в крови!

Долой законы все!» – Тут полное смятенье

Грозило охватить бесовское раденье, –

Как вдруг раздался шум, и через крышу в зал

Бумажный змий влетел; то Виганд – о скандал! –

На собственном явился самолёте.

«Позорно вы себя, – им крикнул он, – ведёте!

Ужель вам мало,

Что на Анналах сумел летать я.

Их сам слепил я,

Их сам скрепил я, ваш Блюхер, братья!

Парю ж над вами я в атмосфере!

Долой унынье! Мужайтесь в вере!

Ведь Франкфурт рядом

С покорным стадом своих мужей. Там тишь да гладь.

Там робкий лепет,

Там рабский трепет.

Вы не хотите пример с них взять?

Иль к вам оттуда

Подуло худо,

Союзный ветер донёсся злой?

И в этой стуже

Всё хуже, хуже

Дышать „Свободным“? Тогда за мной!

Я в Лейпциг вас зову, где я воздвиг оплот,

Который никогда от штурма не падёт;

Тот дом, где торговал я гегельянством, ныне

В несокрушимую мной превращён твердыню,

Так вот же, в Лейпциг мной вы все приглашены!

Где центр издательства, да будет центр страны».

«Да, в Лейпциг! – крикнуло собранье в увлеченьи; –

Оттуда выступим в последнее сраженье».

На змие Виганд взмыл, все двинулись за ним;

И только Фейербах остался недвижим. –

Но прочь от этих мест! Ласкающие дали

Меня влекут, – манит град Галле, что на Зале.

Блаженный град! Тебя не позабыл господь,

Не смог твоих сынов лукавый побороть.

Как Руге ни точил слюны своей отраву,

Свою ты сохранил непомрачённой славу.

И Руге в ярости покинул твой предел.

Так славь же господа за свой благой удел!

И правда! Радостно сбираются сегодня

Для славословия избранники господни.

Прекрасный сонм! Вот там сапожничек стоит;

Ему быть набожным грудь впалая велит.

А рядом трезвенный кабатчик круглолицый,

Он нацедит тебе за денежку водицы,

Смиреньем набожным сияет лунный лик;

Как не сказать, что ты, о веры ключ, велик?!

Вот бабушка стоит, согбенная грехами;

Сквозь тело ветхое сияет веры пламя;

Она хрипит псалом блаженно, как в раю,

Крестя всё время грудь иссохшую свою.

Смотри, а вот и Лев с брегов высоких Зале,

Чьё благочестие архангелы признали;

Он с верою в поход на гегелингов шёл,

Он с верой защищал и церковь, и престол,

Он с верой гнусную историю вселенной

Исправил; внёс в неё небесный свет нетленный.

Войдите ж, верные, в уютный, скромный дом

И спойте господу признательный псалом.

Ты слышишь! Сладостно их пенье раздаётся

И к трону вышнему, как фимиам, несётся:

«Мы – падаль пред тобой, господь.

Полна зловонья наша плоть,

А в наших душах семя ада.

С рожденья мы обречены

Грешить на радость сатаны;

Нас растопчи! Так нам и надо!

Всё же нашему страданью

Врачеванье

Ты благой даруешь дланью.

Ты в небеса впускаешь нас,

Где ангелы возносят глас,

Поя тебе хвалу, о боже!

Ты прочь лукавого прогнал,

Который так нас угнетал!

Пожри проклятого, о боже,

Пусть же за свои деянья

В воздаянье

Он получит наказанье!»

Но вот, перекрестясь, на стул сапожник встал

И проповедь о зле, объявшем мир, сказал:

«Смотрите, бездны пасть раскрыта перед нами;

В ней адское бурлит, шумит, бушует пламя.

День близок, – огненный взовьётся ураган,

И он проглотит нас, всех верных христиан.

Смотрите! Множатся бесов злоумышленья!

Велик господь! Грядем мы к светопреставленью».

«Аминь, – воскликнул Лев, – о братья, верьте, верьте!

Без фиговых листков по свету бродят черти;

К нам шлёт великую блудницу Вавилон:

Богиню разума; дрожат алтарь и трон.

Чем Руге не Дантон? Второго Робеспьера

Мы видим в Бауэре! Марата-изувера

Ещё превозойдёт проклятый Фейербах!…

Последний ждите день с молитвой на устах!»

Так кончил он. И вдруг предстал, не ждан, не гадан,

Брат Бёйтель; вкруг него курился росный ладан,

На богоизбранной ослице он сидит

(И вознесенье он верхом на ней свершит).

Воздевши к небу взор, горящий дивным жаром,

«К вам путь меня привёл, – воскликнул он, – недаром»;

Так говорит господь: Сей муж – избранник мой;

Он двинет воинство моё в последний бой.

Вы ныне Бёйтелю должны повиноваться.

Пред ним мои враги, как плевел, расточатся.

Так мне сказал господь; я на колени пал

И со смирением его призыву внял.

С отвагою в душе пустился я в дорогу,

Чтоб верой озарить греховную берлогу.

И я пошёл в дворцы владетельных князей,

В хоромы знатные, в жилища богачей;

Но к суете земной полны они влеченья;

У них я встретил лишь насмешку и презренье.

Чревоугодники сидели за столом,

Богато убранным, и тешились вином.

Прах отрясая с ног, я в гневе удалился.

Но ночью мне во сне господь, мой бог, явился

И рёк: – «В игольное ушко пройдёт верблюд

Скорей, чем богачи в небесный рай войдут.

Ты к беднякам иди! Там, на большой дороге,

Тебя с надеждой ждут, кто нищи и убоги.

Хромых, слепых, калек, стоящих у оград,

Сбери и приведи в святой мой вертоград.

Вот лучшее ядро благочестивой рати.

Иди ж! Они тебе воскликнут „исполати“! –

Такой мне был во сне божественный глагол;

Я внял ему и к вам, о верные, пришёл.

Вас призывает бог, творите же молитвы

И приготовьтесь к дню последней, грозной битвы.

Свободных армия уж к Лейпцигу идёт,

Где в доме Виганда их крепость и оплот.

И там за грудой книг, за кипами бумаги,

Они нас будут ждать. Исполнитесь отваги,

О верные! Разбить должны мы злую рать

Врагов всевышнего и крепость их занять.

Мужайтесь же, друзья, в любви, в надежде, в вере!

Я вижу: предо мной открыты в небо двери.

Ко всем сокровищам святая вера – ключ.

Ты, Галле набожный, лишь верою могуч.

Был с верой божий сын зачат в девичьем лоне;

Исполнясь верой, кит вернул свободу Ионе,

Нам воскресение бог с верой возвестил

И с верой он уста ослиные открыл.

Прозрел слепой в тот миг, как укрепился в вере.

Я с верой вверх гляжу и вижу в небо двери;

Я с верой говорю: credo, ut intelligam[245],

Я с верою за крест держусь, на зло врагам.

Всё, что б ни делал я, основано на вере;

Я с верой вверх гляжу и вижу в небо двери.

Мне говорит господь: пусть станет Лев, мой раб,

Над братьей в Галле; тут его пусть будет штаб.

А ты по городам, по весям и селеньям

Вербуй мне воинов с неутомимым рвеньем.

Ты, Бёйтель, мой пророк, не должен отдыхать,

Пока не собрана благочестивых рать.

Так рёк господь, и я в великой крепок вере;

Прощайте же, друзья! Я вижу в небо двери». –

Что вижу? Озари, святой Иоанн, мой разум

Твоим пророческим, божественным экстазом!

Борьбу архангела с драконом видел ты;

Сними же с глаз моих завесу суеты!

Что вижу я? Грядёт день грозного сраженья,

День Страшного суда, день светопреставленья!

Что вижу? Груды туч покрыли неба круг;

Громада их растёт, вздымается, – и вдруг

Бросается, как лев, в средину небосклона.

Исчадье адское из грозового лона

С шипеньем вырвалось; сей – огненным хвостом

Бьёт воздух яростно, тот – дьявольским волчком

Несётся вскачь, и все ревут в безумной злобе,

Как в ведовском котле клокочущей в утробе.

Ужель, проклятый род, ты небом овладел?

На божии стези ты как ступить посмел?

И молния, и гром похищены тобою?

О горе! Боннский бес вас подготовил к бою,

Но божьей милости не иссякает ключ, –

И дьявольскую тьму рассеет солнца луч.

«Свободных» дикий стан валит в свою твердыню;

Но скоро, скоро бог накажет их гордыню.

Их Виганд, в воздухе паря, ведёт вперёд,

За ним орава вся бесстыдная орёт.

На Лейпциг путь лежит; там «Гутенберг» в надёжный

Плацдарм он превратил для армии безбожной.

Там башни сложены из множества томов,

Окопы вырыты, и к штурму вал готов.

Писанья Бауэра четыре равелина

Покрыли; ружьями защищена куртина.

Там «Фридрих» Кёппена^{157} лежит над рядом ряд,

И прошлогодние Анналы там лежат.

«Труба»^{158} и Фейербах тяжёлою громадой

Вкруг крепости лежат и служат ей оградой.

Испанский всадник там – твой, Руге, «Новеллист»^{159};

Чтоб пот стирать с лица, навален «Пиетист»^{160}.

А свой чертовский дом на случай отступленья

Поспешно превратил хозяин в укрепленье;

Законопатил дверь и окна хитрый враг,

А склад оружия он поднял на чердак,

Чтоб сверху набожных огня подвергнуть граду,

Коль удалось бы им прорваться за ограду.

Они вступают, шум подняв и дикий гам,

И размещаются по башням и по рвам.

А набожная рать идёт из Галле биться;

Для штурма у неё – Иакова лествица,

Столп огненный пред ней, как знамя – исполин,

А по пути – костры пылающих купин.

О посети меня, святое вдохновенье,

Чтоб мог я описать их дивное движенье!

Колонну первую ведёт державный Лев;

Он шествует вперёд, нисколько не сробев,

И только пять томов истории всемирной^{161}

Держа в своих руках; как в обстановке мирной,

Он – без оружия: он верою силён.

Вслед фон дер Зюнденом^{162} вторая из колонн

Ведётся в бой; сей муж грех ненавидит страстно;

Оружия на нём ты б стал искать напрасно:

Одним присутствием своим врага он бьёт.

Вот почему бойцы, идя за ним в поход,

Вооружились лишь псалмами и молитвой;

Услышав пенье их, противник с поля битвы

Бежит за три версты. – Послал бойцов и Бонн;

Брат Нихтс[246] – отважный вождь их набожных колонн.

Из Швабии отряд летит, как буревестник;

Он в знамя превратил свой «Христианский вестник».

Берлинцев Хенгстенберг ведёт в последний бой;

А бременцы текут, о Маллет, за тобой.

Поп Хирцель тоже тут. Он цюрихскую братью,

Что Штрауса предала позорному проклятью,

Ведёт; и базельцы за ним во след текут.

Ты, вуппертальский маг, Круммахер, тоже тут.

На стогны Лейпцига вступает рать святая.

Вдруг пенье дивное, как будто песня рая,

Разносится окрест; у всех один вопрос:

«Откуда эта песнь, что трогает до слёз?»

И перед ними вдруг, верхом, – не ждан, не гадан, –

Брат Бёйтель; вкруг него курится росный ладан.

«Меч божий, – он поёт, – и гедеонов меч

У нас! Мы победим в ужаснейшей из сеч.

Хоть крепость грозная воздвигнута злодеем, –

Мы адовы врата, – о верьте! – одолеем!»

И вот ослица вскачь на гордый вал бежит;

За ней рать набожных, поя псалом, спешит.

О, что за мощный штурм! Зови, о враг господний,

На помощь дьявола из чёрной преисподней!

Лишь только Бёйтель вал успел, взлетев, занять –

На приступ Хенгстенберг ведёт святую рать.

Но в стан безбожников спешит тогда лукавый,

Чтоб мужество вдохнуть в смущённую ораву.

Вот Виганд с Мейеном на равелин взнеслись

И мечут тысячу огней смертельных вниз.

Вон Штирнер связки книг кидает вниз с размаха,

И многих набожных хоронит в груде праха.

И Арнольд тут как тут: томы своих Аннал

Он мечет в каждого, штурмующего вал.

А со стены из книг, как молотом Перуна,

Тяжеловесною «Трубою» машет Бруно.

В засаду спрятавшись (кто там его найдёт?),

Брошюры за спину кидает Патриот.

В бой Кёппен бросился, нахмурив грозно брови,

Но всё старается пролить поменьше крови.

Несётся Эдгар в бой, отважен и удал;

Твой, Освальд, перечный костюм от крови ал.

А кёльнские бойцы! Потух в пылу сраженья

У Ртг чубук, но не пришёл в смущенье

Боец испытанный; потухший свой вулкан

Он тычет в животы несчастных христиан.

Червонцы Юноша без устали кидает;

Из Трира чудище, как юный лев, прядает,

Но всё смелей святых дружинников отпор,

Всё ярче и звончей их славословный хор.

Глядите! Хенгстенберг на Виганда напал,

Схватил за бороду и, сотрясая вал,

Стащил безбожника; лежит он без дыханья;

От русой бороды – одно воспоминанье.

Арнольд в опасности, и Эдгар смерти ждёт,

В дом Кёппен убежал, с ним вместе – Патриот.

Уж гордый книжный вал напору поддаётся,

Уже шатается; один лишь Бруно бьётся.

Он в брата Бёйтеля метнул охапку книг,

И бледность смертная святой покрыла лик.

И фон дер Зюндену грозит удар ужасный.

Но тут Галлеский Лев воспрял душою страстной

И, как Самсон, рванул могучий книжный вал;

Он лёг под ним, но что ж, и Бауэр с ним упал.

Лежит злодей в грязи, разбит своим паденьем;

Добить лежачего спешат святые с пеньем.

Тут Бёйтель, с силами собравшись, встал, схватил

За ухо Бауэра и так возговорил:

«Господь победу дал великой нашей вере!

Он – мощный наш оплот! Я вижу в небо двери!

Вперёд же, верные! Сломите рог врагу,

А Бауэра я сам пока постерегу».

И Бауэра связав, вперёд дружина мчится…

Уж к дому Виганда Иакова лествица

Приставлена; уже трещит дверной косяк,

Уж склад оружия на чердаке иссяк,

Уж бедный Патриот заламывает руки,

Уж Арнольд раненый от страшной стонет муки,

Уж Мейена уста и нос кровоточат, –

Тогда в смятении летит лукавый в ад.

С ужасным рёвом он влетает в дом проклятья,

Ругаясь и грозя, к владыке злая братья

Бежит со всех сторон. И он вопит в смущеньи:

«Позор! „Свободными“ проиграно сраженье!

Вотще глумился я, напрасно я смердел:

Нас песнопением противник одолел,

Лишился бороды наш Виганд, Бауэр – в путах,

А гордый книжный вал атак не вынес лютых».

От рёва ужаса гудит над адом свод.

И Гегель от стыда в отчаяньи орёт.

Но лишь улёгся страх в сердцах оравы мерзкой,

На беса полился поток угрозы дерзкой.

Шумят мятежники, и Гегель, сам не свой,

Кричит: «Стыдись! И ты быть хочешь сатаной?!

Где был твой серный чад, где пламя разрушенья?

„Аминь“ услышав, – трус! – приходишь ты в смятенье!

От старости в тебе твой злой огонь потух!

Лишь маленьких детей ты ловишь и старух.

Тут надо не скулить, а действовать! Вольтер,

Нам помоги! Сюда, Дантон и Робеспьер!

Вы жили на земле, во всём подобны людям!

Так к богу ж дьявола! Чертями сами будем.

Бессилен навсегда мифический синклит;

Тысячелетний жар трусов не накалит;

Воспрянь, Марат! Людьми ведь были мы когда-то;

Так изберём вождём мы своего же брата!

Мифическим лицом был, есть и будет бес;

И он нам лютый враг, как всякий сын небес.

К победе же, вперёд!» – И, дико завывая,

Из ада понеслась кощунственная стая.

Толпу мятежников сам Гегель возглавляет,

Вольтер над головой дубиной потрясает,

Дантон безумствует, и Эдельман орёт;

Наполеон, как встарь, командует «Вперёд!»

Марат, двух адских чад схватив рукою каждой,

Зубами щёлкает, томим кровавой жаждой,

Несётся Робеспьер, глаза его горят, –

О горе! Изрыгнул уродов этих ад.

И с рёвом дикая орда свой лёт снижает

Туда, где Бауэра брат Бёйтель охраняет.

Брат Бёйтель в ужасе, ослица слёзы льёт:

«Погибли мы, господь! вот-вот наш час пробьёт!»

Тут в Бёйтеля впилась стрела Марата-зверя,

Он наземь надает и видит в небо двери.

Уж Гегель Бауэра целует, говоря:

«Да, ты постиг меня! Мой сын, я жил не зря!»

Он узы снял с него. Несётся вопль оравы:

«Будь, Бауэр, нам вождём! Веди нас в бой кровавый!

Отставлен сатана, его нам замени!»

И с рёвом кинулись на набожных они.

Увы! В святых рядах всё множатся потери;

А Бёйтель, как всегда: он видит в небо двери.

Ослица на небо несёт святую плоть,

Какое чудо ты содеял, о господь!

Ты взял его живым, как Илию-пророка,

И сокрушил навек все замыслы порока.

Вослед за Бёйтелем и весь господний стан

В лазурь возносится, блаженством обуян.

Но – ах! – нет отдыха мужам святым и там; –

«Свободные» летят за ними по пятам;

Сменились ужасом блаженство и отрада;

На небо ворвалось, крича, исчадье ада. –

Тем временем в аду, осиротевшем вдруг,

Лишившемся своих наивернейших слуг,

Лукавый бес стоял в немом оцепененьи

И на порог глядел, где в диком исступленьи

Отряд мятежников пронёсся и исчез.

Но вот, придя в себя, воскликнул злобно бес:

«Так, поделом же мне! Я гнусно предан теми,

В которых сам, глупец, взрастил безбожья семя!

Вдохнув свободы жар „Свободным“ этим в грудь,

К свободе от меня я указал им путь.

С народом этим я связался ведь напрасно;

К свободе без границ они стремятся страстно.

Свободные ничто святым не признают;

Но ведь в конце концов и мне тогда капут.

Против себя иду, борясь с владыкой вышним;

Я только миф для них и признаюсь излишним.

Скорей же в небеса! Я к богу полечу

И с ним святой союз навеки заключу».

Он воспаряет вверх и, пав пред троном бога:

«О, не карай меня, – он молит, – слишком строго!

Отныне я – твой друг». И рёк господь благой:

«Откладываю суд, о дьявол, над тобой!

Иди и смой грехи в крови оравы злобной;

Когда придёшь назад, поговорим подробно».

Лукавый радостно пускается в полёт

И бой неслыханный в разгаре застаёт.

Увы, хоть к набожным пришла с небес подмога,

Они окружены хулителями бога.

Несётся Бауэр вскачь с одной звезды к другой

И машет в воздухе, как молотом, «Трубой».

Навстречу выступил весь ряд евангелистов;

Но власти нет у них над князем атеистов.

Что для него твой рог, о вол Луки! Твой рык,

Лев Марка. Он и вас разить «Трубой» готов.

Вслед Гегель с яростным упорством наступает

И крылья ангелам огнём своим сжигает.

Вольтер дубиною грозит, оскалив рот;

Собор святых отцов безбожный Руге бьёт;

Вот Бауэр, налету схватив звезду, с размаху

Метнул её в врага, бегущего со страху.

Глядите! Сатана лежит, сражён «Трубой»;

Архангел Михаил готов трубить отбой;

Вот Гегель Сириус схватил с отвагой пылкой

И Хенгстенберга им ударил по затылку.

Испуганно пища, хор ангельский в разброд

По небу, среди туч, несётся взад, вперёд.

Пред трирским чудищем крест держит ангел божий,

Но тот кулак свой сжал, на монолит похожий.

Вот ангелов сама Мария звать идёт

Исполнить ратный долг: «На Бауэра вперёд!

Должны мы отомстить безбожному уроду

За то, что он хотел постичь мою природу».

Но тщетны все мольбы, напрасен нежный взор, –

Безбожных воинов стремителен напор;

Они уж близятся к священному порогу,

Уж верным всё трудней им заградить дорогу,

Уже ослица лбом столкнулась со звездой,

И Бёйтель в ужасе летит вниз головой,

Уж Бауэр подскочил, грозя «Трубой» навеки

Свет жизни потушить в сем божьем человеке,

Уж ярый Руге Льва за шиворот поймал

И в рот ему суёт страницы из Аннал, –

Как вдруг – о чудо! – лист сияньем окружённый,

С небес спускается, и Бауэр, поражённый

Внезапным ужасом, глядит на этот лист,

Глядит и весь дрожит, проклятый атеист.

Нерукотворный лист спускается всё ниже,

У Бауэра на лбу пот выступил. Гляди же!

Он поднял лист, прочёл и шепчет, сам не свой:

«В отставку!» Злая рать, услышав это, вой

Безумный подняла и с криками «В отставку!»

Вниз понеслась стремглав, создав на небе давку.

Святые празднуют победу из побед;

Бегут «Свободные», им ангелы вослед.

На землю падают злодеи без дыханья…

Того, кто сеет зло, не минет наказанье!