Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем:

Достигнет человек ученьем и трудом

Великой тонкости в искусстве адвоката

Иль в славном ремесле потомков Гиппократа.

И ритор пламенный, и важный философ,

И мудрый геометр — средь медленных трудов

Восходят к высшему по скале постепенной.

— Но Муза на земле не будет совершенной,

И не была, Гревен. Пристало ль Божеству

Воочью смертному являться существу? —

Не вынесет оно, убогое, простое,

Восторг возвышенный, неистовство святое.

Поэзия сродни таинственным огням,

Что вдруг проносятся по зимним небесам —

Над лугом, над ключом, в полях или над чащей,

Над рощею святой и над деревней спящей —

Горят и движутся, летят они, в ночи

Раскинув пламени свободные лучи:

Сбирается народ и, трепеща в смущенье,

Читает в сих огнях святое возвещенье.

Но свет их, наконец, слабеет и дрожит,

И вот уже наш взор его не уследит:

Нет места, на каком навек он утвердится,

А там, где он угас, уж он не возгорится.

Он странник, он спешит, незрим, неуследим,

И ни одна земля не овладеет им.

Уйдя из наших глаз, найдет его сиянье

(Как мы надеемся) другое обитанье.

Итак, ни Римлянин, ни Грек, ни Иудей,

Вкусив Поэзии, не завладели ей

Вполне и всей. Она сияет благосклонно

С небес Германии, Тосканы, Альбиона

И нашей Франции. Одно любезно ей:

В неведомых краях искать себе друзей,

Лучами дивными округу одаряя,

Но в темной высоте мгновенно догорая.

Так ни гордись никто, что-де ее постиг:

Повсюду странница, у каждого на миг,

Ни рода, ни богатств не видит и не взыщет,

Благоволит тому, кого сама отыщет.

Что до меня, Гревен, — коль не безвестен я,

Недешево далась мне эта честь моя:

Не знаю, как иной, кого молва лобзает, —

Но вот что знаю я: меня мой дар терзает.

И если я, живой, той славой одарен,

Какая мертвецу украсит вечный сон, —

Испив пермесских струй, как бы во искупленье

Я одурманен сном, мечтательством и ленью,

Неловок, неумел — печальнее всего:

Я не уйду, Гревен, от нрава моего.

Нескромен, говорлив, несдержан, неумерен,

Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен;

Как дикий сумасброд, учтивость оскорблю…

Но Господа я чту и верен Королю.

Мне сердце мягкое даровано судьбою:

Ни для кого вовек не замышлял я злое.

Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково

И всякого из нас, поэтов, естество.

О, если бы взамен, святая Каллиопа,

Ты выбрала меня из жреческого скопа

И новым чудом стал моих созвучий звон! —

В страданиях моих я был бы ублажен.

Но, чувствуя себя полупоэтом, — право,

Боюсь: не для меня твоя святая слава.

Два разных ремесла, подобные на вид,

Взрастают на горах прекрасных Пиерид.

И первое — для тех, кто числит, составляет,

Кто стопы мерные размеренно слагает.

Стихослагатели — так назовем мы их:

На место божества они возводят стих.

Их разум ледяной, чураясь вдохновенья,

Рождает бедное, бездушное творенье —

Несчастный выкидыш! Итак, закончен труд? —

И в новые стихи корицу завернут.

Быть может, их молва не вовсе сторонится,

Но безымянный рой в чужой тени теснится.

Их не хотят читать: ведь этот мертвый сон

Стрекалом огненным не тронул Аполлон.

Так вечный ученик, не выведав секрета

Волшебного стиха и верного портрета,

Чернила изведет и краски истощит,

А намалюет то, что нас не обольстит.

Но есть другие — те, чей разум вдохновенный

Охвачен пламенем Поэзии священной,

Кто не по имени, но истинно Поэт,

Кто чистым Божеством исполнен и согрет.

Немного их, Гревен, досель явилось миру —

Четыре или пять. Они Эллады лиру

Венчали с тайною, накинули покров

Узорных вымыслов на истину стихов —

Чтоб чернь жестокая, подруга заблуждений,

Не разгадала их заветных вдохновений,

Святого таинства: толпе оно темно

И ненавистно ей, когда обнажено.

Вот те, кто первыми начала Богознанья

И Астрологии, прозревшей мирозданье,

Тончайшим вымыслом и сказкой облекли

И от невежественных глаз уберегли.

Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская,

Каленым острием их сердце подстрекая.

Стопою на земле и духом в небесах,

Бессмысленной толпе внушая смех и страх,

По дебрям и лугам они одни блуждали,

Но ласки Нимф и Фей их тайно награждали.

Меж этих двух искусств мы третье углядим,

Что ближе к лучшему — и сочтено благим.

Его внушает Бог для славы человека

В глазах у простецов и суетного века.

Немало на земле высоких, звучных лир,

Чье красноречие весьма возносит мир.

Гекзаметром они украсили преданья,

Героев и Царей победы и деянья, —

Беллоне сумрачной достойно послужив

И новым мужеством бойцов вооружив.

Они людскую жизнь из недр ее привычных

На сцену вывели в двух обликах различных,

Изображая нам то скорбный рок Царей,

То пестрые дела посредственных людей.

О горестях Владык Трагедия расскажет,

Обыденную вещь Комедия покажет.

Предмет Комедии — повсюду и во всем,

Но для Трагедии мы мало что возьмем:

Афины, и Трезен, и Фивы, и Микены —

Вот славные места для благородной сцены.

Ты множишь этот ряд, избрав мятежный Рим —

Боюсь, о Франция, мы следуем за ним.

Здесь первым был Жодель: он приступил — и смело

На наш французский лад Трагедия запела.

Он тон переменил — и перед Королем

Комедия звучит на языке родном.

Так ярок слог его, разнообразны лица —

Менандр или Софокл нашли б чему учиться.

И следом ты, Гревен, мой друг Гревен, ты смог,

Едва переступив ребячества порог,

Свой двадцать третий год еще не начиная

И юношеский пух со щек не удаляя, —

Ты нас опередил! К трудам и сединам

Не так пристрастен Феб, как это мнилось нам.

Когда свою стрелу Амур в тебя направил,

Стрелу чудесных глаз, — ты нам ее прославил:

В стихах бесчисленных, прекрасных, без конца

Ты убеждал, что страсть не ведает конца.

Но вот уж новое влечет тебя призванье:

Природу трав познать и тайны врачеванья.

Усердье пылкое, огонь ума двойной

Два дела Фебовых открыли пред тобой.

Единственный у нас, ты преуспел и в этом:

В тебе ученый Врач соединен с Поэтом.