Вам, дорогой Одэ, пожалуюсь я ныне,

Своей Фортуны лик явив, как на картине;

Вам, бывшему ко мне заботливей отца

В благодеяниях, которым нет конца.

Столь мудрой доброте горячность не пристала,

Не станет отличать она кого попало,

А если отличит, едва ли оттолкнет

На следующий день! — чужд ветрености тот,

В ком сочетаются по склонности природной

Ум попечительный с душою благородной.

Вам, вам я жалуюсь, любезный Меценат,

Как много прихоти Фортуны мне вредят, —

Фортуны лживой, злой, враждебно исступленной,

Тупой, бессовестной, безбожной, беззаконной,

Что бродит по Земле, прельщая и маня,

Но от достойных душ бежит, как от огня,

Дабы, найдя Порок, упасть ему в объятья, —

Недаром в женское она одета платье.

Случится ли кому под власть ее попасть,

Слепая бестия натешится им всласть:

Раздразнит выгодой, разгорячит успехом —

А за спиной предаст его с глумливым смехом,

Возвысить посулит и вознести до звезд,

И точно, вознесет — на площадной помост!

Не столько даже тем Фортуна докучает,

Кто в хрупком корабле удары бурь встречает

И, жаждой золота заморского объят,

Рискует в поисках заветных Эльдорад;

Ни тем, бесчисленным, кто обречен нуждою

Влачиться целый век унылой бороздою

И, не жалея сил для черствого куска,

Стрекалом погонять ленивого быка;

Нет, ополчается она на сильных мира,

Злодейку не смутят ни скипетр, ни порфира,

Она свергает в прах монархов и владык,

Ей любо унижать того, кто был велик,

Прав, почестей, богатств лишать в мгновенье ока.

Как эта фурия коварна и жестока,

Изведал до конца ваш благородный дом,

Лишь добродетели и стойкости щитом

Оборонявшийся от всех ударов лютых,

Но духом не склонясь в гонениях и смутах.

А мне, несчастному, с ней справиться невмочь,

Фортуна злобная не только день и ночь

Глумится надо мной, но, как бретонец дюжий,

Тяжелой лапою, большой и неуклюжей

Подмявший карлика, — меня свалила с ног,

Притиснула к земле и гнет в бараний рог.

Как в дымной кузнице, у раскаленной пещи,

Вулкана-кузнеца чудовищные клещи

Хватаются за край гвоздя или скобы,

Так горло сжала мне тупая длань Судьбы.

Не в силах вырваться, я в муках изнываю

И к вам, бесценный друг, о помощи взываю.

С тех пор как жребий мой, к несчастью иль к добру

(По совести сказать, и сам не разберу),

Меня представил вам, — в раздумье беспристрастном

Я жребий свой зову счастливым и несчастным.

Счастливым, ибо мне он друга подарил,

Который на меня поток щедрот пролил,

Являя тысячи мне знаков доброхотства,

Расположения, любви и благородства,

Наставника, чей ум и утонченный вкус

Влекут к нему толпой жрецов наук и муз, —

Несчастным, ибо сей поток благодеяний

Разбередил во мне тьму суетных желаний.

Дотоле, чужд пустым волненьям и страстям,

Питомец аонид, я мог по целым дням

Гулять в лесах, в полях иль у речной излуки

Бродить, не ведая ни устали, ни скуки.

Замечу ли родник — из пригоршни напьюсь,

Увижу ли утес — на самый верх взберусь,

Пещеру ли найду — облазить не премину,

Соскучусь по цветам — спущусь на луговину.

Золотокудрый Феб мне лиру передал,

Пан, козлоногий бог, под мой напев скакал,

И вслед за ним плясать сбегались на поляны

Насельники лесов — дриады и сильваны.

В те дни мои стихи твердил любой француз;

Ведь те, кого мы чтим за просвещенный вкус —

Парнасские жрецы — должны признать без спора

(Понеже ревность им не застилает взора),

Что никому, как мне, досталась эта честь —

Муз греческой земли во Францию привесть,

Чтоб по-французски петь они учились ныне

Взамен эллинского наречья и латыни.

Скажу без скромности, что я впервые смог

Придать своим стихам античный строй и слог.

Тропой нехоженой, не убоявшись терний,

Под вопли ярые невежественной черни

Я шел; и чем сильней был шум ее и глум,

Тем мужественней мой воспламенялся ум

Желанием скорей проникнуть к тайным грудам

Сокровищ древних книг, скрывавшимся под спудом.

Я верил истине, я знал свои права:

Искал, изобретал и обновлял слова —

Назло завистникам с их непременной данью:

Злоречьем, тупостью, насмешками и бранью.

Так, дорогой Одэ, и жил я без тревог,

Не чая лучшего, вдали придворных склок

И честолюбия, что мучит мукой вечной, —

В покое, в здравии — веселый и беспечный.

Но с той поры, как вам случилось, монсеньор,

На мне остановить свой благосклонный взор,

И ваша доброта (которой равных нету)

Уверенность питать позволила поэту,

С тех пор я возмечтал о высших степенях,

Уж мне мерещились в честолюбивых снах

Чины, епархии, аббатства и приорства.

Я изумлял Камен, смотревших на проворство,

С каким из честного поэта-школяра

Я превратился вдруг в просителя Двора,

В проныру нового. Вот честолюбья плата!

Уже я при Дворе привычный стал ходатай.

И вскоре выучил, насилуя свой нрав,

Заядлого льстеца обычай и устав.

Встает ли мой патрон или ко сну отходит,

Я возле — тут как тут; из дома он выходит,

Я по пятам за ним. Короче говоря,

Преобразился я, как Главк из рыбаря —

В морское чудище, или Астольф былинный —

В дуб, заколдованный волшебницей Альсиной.

Угрюмо на меня косился Аполлон;

Мой ум, интригами всечасно развлечен,

К занятьям не лежал — и, брошено без дела,

Досужее перо тихонько плесневело.

Я, прежде жаждавший творить и познавать,

Отныне лишь мечтал копить и обладать;

Я навык приобрел ловчить и притворяться,

Шнырять, следить, внимать, вакансий дожидаться

По смерти чьей-нибудь… Великий срам и грех

На смерти ближнего свой возводить успех!

И вот, уязвлены моим пренебреженьем

И праведным в душе пылая возмущеньем,

Явились девять Муз к Фортуне и рекли:

«О ты, владычица и моря, и земли!

Ты возжигаешь свет созвездий путеводных,

Ты правишь судьбами созданий земнородных,

Богиня мощная! под этою Луной

Все сущее тебе покорствует одной;

Велишь ты — и цари сражаются с царями,

И корабли плывут, одевшись парусами,

И пахарь дотемна на пашне спину гнет,

Купец торгуется, солдат на смерть идет;

По прихоти твоей ведутся в мире войны,

Мятутся и кипят народы беспокойны;

О ты, во всех краях у всех земных племен

Издревле чтимая под тысячью имен

То щедрой, то скупой, то праведной богини, —

Внемли, заступница, и помоги нам ныне.

Когда-то нами был на воспитанье взят,

Взлелеян меж сестер, взращен, как младший брат,

Безвестный юноша Ронсар, вандомец родом;

Он доступ получил к священным нашим водам,

Он упражняться мог на арфе золотой;

Счастливец! он не раз уверенной стопой

Взбирался на Парнас. Веселий наших зритель,

Он лавровый венок носил, как победитель,

И, влагой чистых струй кастальских упоен,

На травах при луне пускался в пляску он.

И этот наш Ронсар, певец неблагодарный,

Наивно соблазнясь приманкою коварной

Придворных милостей (несчастный дуралей!),

Стал домогаться вдруг чинов и должностей.

А наших ласк бежит, пренебрегает нами,

Ничуть не дорожит парнасскими дарами,

Отрекся от Камен, страшится, как чумы,

Священных тех высот, где обитаем мы.

Кастальского ключа забыл он вкус блаженный,

И арфу разломал рукою дерзновенной.

Внемли, Богиня, нам, и пусть твой грозный бич

Сумеет дерзкого отступника настичь;

Иль безнаказанной останется обида,

Что смертный учинил нам, дочерям Кронида,

Богиням девственным, кому со всех концов

Возносятся хвалы бесчисленных жрецов?!

Припомни, что и ты своею славой громкой

Обязана лишь нам, — иначе для потомка

Не сохранился бы, запечатленный в стих,

Правдивый перечень превратностей твоих;

Никто не верил бы в самодержавный Случай,

Не почитал тебя богинею могучей.

Пообещай же нам, что все его мечты,

Как дым, развеются, бесплодны и пусты,

Что жизнь его пройдет в одних надеждах тщетных,

В тенетах неудач, в заботах беспросветных,

Что просьбами его наскучит Меценат

И в гневе от него отворотит свой взгляд.

Богиня, сделай так; в твоей же это власти —

На грешника навлечь все беды и напасти».

Умолкнул Музы глас; Фортуна внемлет ей

И к просьбе снизойти стремится поскорей.

Уже вокруг нее разнузданно и дико

Теснится и шумит чудовищная клика

Лихих приспешников, готовых — лишь скажи! —

Сорваться и лететь по знаку Госпожи

Без колебания, куда б ни повелела,

На дело доброе иль на худое дело.

Меж ними — страсть, дуэль и ненадежный друг,

И немощь бледная, и гложущий недуг,

И буря грозная, и кораблекрушенье,

И беспощадный бой, сулящий пораженье,

Досада жгучая, что не дает уснуть,

Отчаянье, клинок направившее в грудь,

Измена суженой, имения утрата,

Проклятие отца, потеря друга, брата,

Обида лютая, опала без причин —

И тысячи других напастей и кручин.

Короче говоря, все лихо и все горе,

Что стережет людей на суше и на море,

Толпою окружив своей царицы трон,

Как стража грозная, стоит со всех сторон.

А между этих зол — утехи и забавы,

Приманки роскоши, богатства, власти, славы —

Тех выгод, что всегда на ниточках висят

Под сводом царственных сверкающих палат,

На ниточках простых, двойных или крученых,

Порою шелковых, порою золоченых,

Которые Судьба, слепая госпожа,

Срезает наугад в единый взмах ножа,

И вот, кто был в парче, бредет в лохмотьях грязных…

Так много жребиев вокруг разнообразных

Столпилось, как весной былинок на лугу,

Как желтого песка на Нильском берегу.

И вот, из всей своей неисчислимой дворни

Фортуна выбрала того, что попроворней,

Лакея верного, что промаха не даст

И службу сослужить для Госпожи горазд.

Призвав его, велит: «Злосчастье, собирайся;

Незримым обернись и мигом отправляйся

В Париж; там силою своих коварных чар

Проникни в малого по имени Ронсар.

Явись к нему с утра, когда он спит в постели,

И поселись тайком в его душе и теле,

В глазах, в ушах, в устах, чтоб он нигде не знал

Удачи, чтоб, о чем бедняга ни мечтал,

Чего б ни затевал, все было зря. Лети же

С попутным облаком, чтоб завтра быть в Париже!»

Так молвила Судьба, давая свой наказ

Злосчастью ловкому, пролазе из пролаз.

В тот ранний час, когда встает заря младая,

Пифона старого на ложе покидая,

И утренний певец, под небосвод взлетев,

Над крышею Дора заводит свой напев,

Злосчастье гнусное ко мне в окно влетело,

Легло со мной в постель, в мое проникло тело,

Быстрее молнии пронзив меня насквозь, —

И, словно черный яд, по жилам растеклось.

Я пробудился вдруг, неясную истому

На сердце чувствуя, и, выходя из дому,

Споткнулся о порог — первейший знак, что зло

В то утро по пятам уже за мною шло.

Вдруг, невесть отчего, мороз прошел по коже,

Я книгу выронил от зябкой в пальцах дрожи,

На солнце яркое с надеждою взглянул,

Хотел было чихнуть, — но так и не чихнул.

С того дурного дня я весь погряз в заботах,

В корыстных хлопотах, в завистливых расчетах;

Злосчастье, что ни день, мытарило меня,

Кормя посулами, надеждами дразня.

Вас, дорогой Одэ, я утомил собою,

Наскучил королю вседневною мольбою —

И милостью его давно бы стал богат,

Когда б не спутник мой, незримый супостат.

Но на мою беду, Злосчастье не дремало

И случай ухватить никак мне не давало.

Возникни при Дворе какой-то ложный слух —

Я первый узнаю, чтоб мчаться во весь дух

За мнимой выгодой; а верное известье

Меня конечно же не застает на месте.

Иль участи иной мне сроду не дано;

Иль небесами так, должно быть, суждено,

Чтоб выгода всегда Поэзии бежала,

Чтоб лира, в роскоши дряхлея, не лежала,

Но, бросив шумный Двор, звенела средь полей,

Вдали от почестей, вдали от королей.

Но не одно меня Злосчастье притесняет —

Надежда ложная мне муки причиняет —

Злодейка, что всегда морочит род людской

И за нос водит нас предательской рукой.

Кто произвел на свет обманщицу надежду,

Посеял семя зла, ужаснейшего между

Неисчислимых зол, напастей, мук и бед,

От коих нам, увы, нигде спасенья нет.

Пандора, для чего с запретного сосуда

Ты крышку не сняла подалее отсюда,

Надежду лживую оставя про запас

На небе, в Тартаре — но только не у нас?

Под вечер, перед сном она ко мне заходит,

Лукавая лиса, и разговор заводит;

Опять меня влечет приманкою пустой,

Воспламеняет ум несбыточной мечтой,

Ревнует за меня, жалеет, как о друге,

Толкует про мои достоинства, заслуги

И шепчет вкрадчиво, смущая мой покой:

«Неужто ты забыл, Ронсар, кто ты такой?»

И отвечаю я назойливой Надежде:

«При славном короле, что нами правил прежде,

Надеяться я мог: французский государь

Был милостив и щедр, и Музе на алтарь

Он приносил дары с великою охотой

И тех, кто ей служил, не оставлял заботой.

А ныне — самому выпрашивать даров?

Но я ж не стременной, не псарь в конце концов,

Не прыткий каменщик, стяжавший три аббатства, —

Столь низким способом искать себе богатства!

Ступай же от меня и зря не обольщай:

Ты надоела мне, пришелица. Прощай!»

Порою, монсеньор, мне хочется подальше

Сбежать от злой судьбы, ее вражды и фальши —

В Тоскану или в Рим, за грань альпийских скал,

Где гнусный взор ее меня б не отыскал.

Глупец, что вздумал я? Злосчастье сбить со следу!

Оно всегда со мной. Границу перееду,

Помчусь во весь опор… Глядь, позади меня

Оно пристроилось на крупе у коня.

Порою тянет вдаль, по океанским водам

Уплыть в Антарктику, к далеким антиподам —

Туда, где замышлял Виллеганьон свой рай

(И вашим именем почтил безвестный край).

Но если бы достать и сил, и прыти юной,

Чтоб бороздить моря, — с моею злой фортуной

И там не разойтись; она помчит за мной,

Волной гремящею вскипая за кормой.

Ты заблуждаешься, Виллеганьон ученый,

Мечтая изменить и сделать просвещенной

Жизнь простодушную бразильских дикарей,

Что бродят по лесам Америки своей

Нагие, дикие, не зная, есть на свете ль

Подобные слова: «порок и добродетель,

Сенат и государь, налоги и закон»,

Лишь воле собственной покорны испокон,

Лишь гласу естества послушные душою;

Не отягченные ни страхом, ни виною,

Как мы, живущие под гнетом чуждых воль;

Там каждый сам себе — сенатор и король.

Они из-за земли не ссорятся друг с другом,

Не докучают ей остролемешным плугом,

Мир на «мое-твое» не делят никогда,

Все общее у них, как воздух и вода.

Так предоставь же их той первобытной жизни,

Которую они ведут в своей отчизне;

Молю, не искушай счастливых простаков,

Не нарушай покой их мирных берегов.

Чему научишь ты, каких подаришь истин?

Дикарь усвоит счет — и станет он корыстен,

Обучится письму — и станет он хитер;

Начнутся тяжбы, ложь, недружество, раздор,

И войн безумие, и власти притязанья —

Все беды, что идут от преизбытка знанья.

Оставь же их, прошу, в их веке золотом;

Иначе, изощрясь податливым умом

И злобе выучась, — оравою мятежной

Они придут с огнем и лагерь твой прибрежный

Разрушат и спалят, не пощадив людей,

И проклянут тебя с наукою твоей

И самый день, когда негаданно-нежданно

Узрели парус твой в лазури океана.

Страшись же невзначай содеять это зло,

Чтоб рабское ярмо их шею облегло,

Чтоб их сдавил уздой бессмысленно суровой

Закон неслыханный или властитель новый,

Живи, счастливый род, без горя и тревог,

Живи и радуйся! О, если б я так мог!..

О, если б я так мог, я позабыл бы вскоре

Все происки судьбы, все Илиады горя,

Я бы очистил ум от шелухи пустой

И наслаждался бы свободой золотой!

Увы, меня гнетет и мучит неотвязно

Сознанье, монсеньор, того, как безобразно

Я докучаю вам. Но, благородный муж,

Вам ведом этот зуд незаурядных душ

Признанье обрести, снискать успех и славу

И над тупой толпой возвыситься по праву;

Да, над толпой невежд, в которых чувство спит,

Толпой бессмысленной и хладной, как гранит,

Чья мысль убогая лишь по земле влачится,

Толпою, низменной по духу своему,

Враждебной искони отважному уму.

Но чтобы обрести признанье в наше время,

Потребно честь и стыд отбросить, словно бремя.

Бесстыдство — вот кумир, кому подчинены

Все сверху донизу сословья и чины.

Бесстыдство — вот талант, питающий придворных,

Вояк заносчивых, горластых судей вздорных;

Бесстыдство — вот таран, без коего никак

Нельзя продвинуться нам в свете ни на шаг;

И от прямых заслуг — ни прока, ни почета,

Пока бесстыдство им не распахнет ворота.

Но всех бесстыднее наверняка поэт;

Нет жалче существа и неотвязней нет;

Как мушка к меду льнет, внезапно ставши смелой,

И как ей ни грози, и что ты с ней ни делай,

Кружит над мискою, пытаясь каждый раз

Отведать хоть чуток, юлит у самых глаз

И лезет под руку, жужжа бесцеремонно,

Покуда не набьет брюшко свое, сластена!

Так в точности поэт, когда его влечет

Такое лакомство, как слава и почет,

Упорно, страстно льнет к приманке аппетитной,

Присасываясь к ней пиявкой ненасытной.

И вашей добротой вот так же до сих пор

Я злоупотреблял. Простите, монсеньор;

Сейчас я вам пишу в сердцах — как бы в припадке

Безумья иль в бреду палящей лихорадки:

Порою человек, несчастьем сокрушен,

Не сознает речей, что изрыгает он.

Гнев, честолюбье, стыд и горькие пилюли

Раскаянья — во мне все так перевернули,

Такой сумятицей отозвались в письме,

Что не могу постичь, в своем ли я уме.

Однако, монсеньор, мне кажется, отчасти

Досаду я избыл, кляня свое несчастье.

И оттого, что смог печаль в стихи облечь,

Немного горести свалил с усталых плеч.