Никогда не видел Гена такого лица у папы. Стоял он мрачный, расстроенный, подпирая широким плечом дверь красного уголка. В руке отец держал знамя. Красное знамя с золотыми кистями. Оно с прошлой осени стояло в углу, заботливо обёрнутое в прозрачную блестящую бумагу, которая носит такое загадочное имя — «целлофан».

Гене очень нравилось, когда знамя вынимали из целлофана, выносили на улицу и ветер сразу подхватывал полотнище, надувал его словно парус, шевелил кистями. Ни в одной совхозной бригаде не было такого знамени. Папа объяснил:

«Переходящее знамя! Понимаешь, сынок, его присуждают только тем, кто лучше всех растит хлеб».

Гена очень гордился тем, что это красное знамя стоит у них в красном уголке и никуда не переходит.

Как-то раз, выходя из школы, Гена даже похвастался, размахивая портфелем:

«Мой папа лучше всех растит хлеб!»

«А мой тоже», — быстро возразил Миша, сын бригадира четвёртой бригады.

Он приезжал сюда в школу вместе с остальными девочками и мальчиками участка Заовражный потому, что у них ещё там не успели достроить школу. В душе Гена очень завидовал тому, что Миша каждый день катается на автомобиле. Однажды он даже обогнал Гену, когда тот шёл по знакомой короткой дорожке к школе.

Вот теперь он, наконец, отомстит ему. Гена ухмыльнулся:

— А знамя-то ещё той осенью к нам увезли, потому что у нас хлеба была целая гора!

— И у нас гора, — отчаянно защищался Миша. — Просто у вас вот насколечко больше. — И он показал пальцами насколько. — Ну на самую тютельку!

— А знамя-то у нас! — почти кричал Гена. — Значит, мой папа лучше всех!

В эту минуту тяжёлая рука легла на Генкино плечо, и сердитый знакомый голос произнёс:

— Чем хвастаешься? Папой хвастаешься? А сам тройку из школы принёс?

Генка молчал, опустив голову. И откуда только взялся отец? Как нехорошо получилось, что он услышал Генины слова.

Целых два дня отец не разговаривал с Генкой, словно не замечал мальчугана. И только на третье утро, встретив умоляющий взгляд Гены, сказал коротко:

— Если я ещё раз услышу…

— Никогда больше не услышишь, честное пионерское! — торопливо заговорил Гена. — Никогда больше!

…Сейчас отец стоял сам не свой, с потемневшим лицом, а вокруг толпились мрачные, расстроенные парни, молча глядя на знамя и на своего загрустившего бригадира. Вдруг он шагнул вперёд и произнёс нараспев:

— Как же это, дорогие друзья, получается? Сев перевыполнили, досрочно закончили. Вся пшеничка в земле. А вот, пожалуйста, знамя у нас Иван отбирает!

У Генки перехватило дыхание. Иван! Дядя Иван! Да это же Мишкин отец.

— Так у Ивана бригада на несколько часов тебя, Алексей, опередила, — весело отозвался директор. — Значит, он — победитель.

Генкин отец неожиданно сморщился и потряс в воздухе крепким кулаком.

— Уж этот Иван — всё он поперёк стоит. И в старом совхозе, что мы с ним два года назад строили, друг другу то и дело хвосты показывали. И сейчас опять. — Одним рывком он протянул знамя вперёд. — Ну что ж, коли так — везите! Только ненадолго! Скоро обратно доставите. Верно, хлопцы?

И сердитые хлопцы ответили нестройно:

— Ну да!

— А то как же!

Когда директор, бережно укутав знамя, двинулся к своей машине, Генка неожиданно, жалобно сморщив нос, попросил:

— Возьмите меня с собой, Иван Иванович.

— А что ты там будешь делать? — удивился директор.

Краснея от стыда, Гена неожиданно соврал:

— У меня там друг, Миша. В школе сейчас каникулы. Вот мы и не виделись давно.

— Ну поехали, коли так, — согласился директор.

Когда машина остановилась у красного уголка четвёртой бригады, Гена тихонько вылез, обежал вокруг и залез обратно в кабину. Он вовсе не хотел видеть Мишу и торжество в его глазах. Он просто хотел убедиться, что драгоценное красное знамя будут передавать дяде Ивану.

— Видали, — спросил дядя Иван, ставя полотнище поперёк ветра так, чтобы шевелились буквы «Переходящее красное знамя», — значит, взяли у Алексея! Но не радуйтесь, — вдруг резко отчеканил он. — Алексей — он такой: ещё отнимет! Чуть рот разинете — и поминай как звали! А ну, быстро по коням!

Трактористы и прицепщики зашумели, захохотали и все кинулись к своим тракторам. А дядя Иван, так же как Генкин отец, аккуратно свернул знамя и унёс в красный уголок.

— Ну, повидался со своим дружком? — спросил директор, усаживаясь в кабину.

Генка торопливо кивнул головой.

— Где ж ты был? Я тебя что-то не видал, — продолжал директор.

— А я там, в углу, сидел, — снова, второй раз в этот день, соврал Гена.

Но директор ничего не заметил и начал о чём-то горячо спорить с главным агрономом, который на ходу вскочил на подножку машины и ехал так, закрываясь рукавом от свирепого ветра.

Дома Генку ждали ужинать. Мама сказала:

— Куда исчез? Вечно тебя недокричишься!

Гена взглянул на мать с укором: «Сегодня, в такой день, и упрекает. Вот не буду есть. И всё. Тогда сразу заволнуется».

Но на столе так вкусно пахла поджаренная с салом картошка, надулся пухлый пирог с грибами, и Гена начал уписывать всё за обе щеки. Бедный папа! Он-то уж, наверное, сегодня не станет ужинать!

Но папа появился оживлённый, как ни в чём не бывало уселся к столу, попросил картошку прямо со сковороды, горяченькую, съел три куска пирога и запил всё это большой кружкой молока.

После ужина, как всегда, Гена с отцом отправились погулять. И вот тут-то Гена и сказал срывающимся голосом, схватив отца за руку:

— Знамя увезли! Как же теперь?

Папа тряхнул головой и, не отнимая руки, протянул:

— Знамя — это, конечно, брат, того… Плохо! Но ничего, отберём.

— Значит, ты теперь уже не самый лучший бригадир? — допытывался Гена. — Теперь Мишкин папа лучший?

Отец засмеялся и, шутя, стукнул Генку по затылку:

— Опять ты за своё: лучше, хуже! Все мы тут не лодыри!

Всё-таки Генка не мог успокоиться: кто же лучше? Ведь знамя-то уехало в чужую бригаду. Мишкин верх!

Никогда прежде, когда жили в большом, шумном городе, не знал Гена, как растёт хлеб. Всё было так просто: бегал по утрам в булочную, говорил скороговоркой: «Половинку чёрного и четыре булочки», выбирал плюшки для себя и для сестрёнки. И никогда не думал, что надо так много трудиться, чтобы вырастить эту половинку чёрного, и четыре булочки, и плюшки.

Здесь, на целине, Гена увидел, как трудно даётся людям урожай. По весне поднимают трактора тяжёлые, жирные пласты земли, бороны мелко дробят крупные комья, и поле становится лёгким, словно не тяжёлая земля его покрывает, а чёрный пух. Потом снова с гулом идут трактора, таща за собой сеялки, и толстое зерно падает в землю. Когда появятся зелёные всходы, тогда и отец, и другие трактористы, и комбайнеры разглядывают их, словно не верят своим глазам, что взошёл хлеб.

Всяческие беды подстерегают слабые молодые ростки: то сорная трава начинает их глушить, то нападают разные вредные букашки, и отец ждёт не дождётся, чтобы над полем появились надёжные помощники — самолёты. С гудением пролетают они очень низко, и из-под широких крыльев льётся на посевы дождь. Дождь это не простой, он губит на корню сорняки и не вредит пшенице. Она делается только крепче и гуще.

Каждый день, каждый час, каждую минуту надо думать о хлебе, надо помогать ему расти, иначе не появятся в магазине булочки, и плюшки, и чёрные ржаные аппетитные ковриги.

Не спят люди в короткие дни жатвы. Однажды Генка увязался с отцом ночью в поле и глазам своим не поверил: светло как днём. Бегут комбайны, освещают пшеницу зоркими прожекторами. Подбегают машины к комбайнам, не видимое в темноте зерно, шелестя, ссыпается в кузова, и автомобили мчатся к огромному зданию элеватора, который почти упирается в небо своей квадратной головой.

Бродил, бродил Генка по полю, а потом присел на охапку соломы и не заметил, как уснул. Даже не почувствовал, как подняли его сильные отцовские руки, осторожно уложили в кабину шофёра дяди Сени. Проснулся он уже около дома, когда мама осторожно будила его:

— Говорила, сынок, — дома сиди. Вот и сморился.

Как-то папа наткнулся на Гену во время его ночной прогулки и рассердился:

— Ты чего это здесь? Почему не спишь?

— Так мамы же нет! Она ужин комбайнерам в степи варит, — пытался объяснить Гена, — и тебя тоже нет. Я один. Как брошенный. А тут интересно. — И вдруг попросил жалобно: — Папа, возьми меня на элеватор. Я хочу посмотреть, как там зерно принимают.

— Ах ты, брошенный, — засмеялся папа и, торопливо оглянувшись, нет ли поблизости мамы, сказал заговорщическим шёпотом: — А ну, садись в машину, раз всё равно не спишь.

Он легко подбросил Гену в кузов, и мальчик оказался на брезенте, которым на всякий случай была прикрыта пшеница. Папа уселся рядом, и машина помчалась по дороге, освещаемой прожекторами комбайнов, которые ползли по полям, как огромные светляки.

Потом они подъехали к элеватору, и вдруг Геннадий увидел что-то большое, неподвижное. Во дворе элеватора высилась целая гора.

— Что это, папа? — закричал Гена.

— Хлеб, сынок, — как-то особенно торжественно отозвался отец. — Видишь, сколько его! Со всех концов везут и везут так много, что не успевают прямо в элеватор ссыпать, и, чтобы машины не держать, пока сваливают в кучу… Ночи тёплые, дождя не предсказывают.

Отец помог Гене спрыгнуть на землю, и они вдвоём подошли к горе хлеба, которая сияла при свете фонарей. Отец взял в руки пригоршню пшеницы.

— Тяжёлое. Словно золото, — шепнул он. — Вот она, целинная наша земля. Какое богатство родине даёт! А ведь ещё совсем недавно тут вокруг один ковыль рос.

— Привет, Алексей! — сказал кто-то рядом звучно и весело. Отец и сын обернулись.

— Здравствуй, Иван, — отозвался отец, крепко пожимая руку бригадиру четвёртой бригады. — Любуешься?

— Полюбоваться не грех, — протянул Иван. — Каков наш хлебушек! Видишь — уже и элеватор не поспевает за нами.

Потом, меняя тон, он внезапно добавил полушутливо-полусерьёзно:

— Уже всем известно: обскакал ты меня на уборке. Как за знаменем — сам приедешь?

— Да нет! Думаю, мне с почётом привезут, как тебе весной, — засмеялся отец. — Вот так и будем мы его друг у друга отнимать.

Генка стоял рядом притихший, удивлённый. Значит, опять знамя вернётся в красный уголок и на праздник пойдёт впереди бригады, приветливо шелестя. Почему же папа и дядя Иван не сердятся друг на друга? Вот стоят рядом, обнявшись, и всё перебрасывают зерно с ладони на ладонь.