Конан быстро прошел через зал, пересек наружную комнату и с опаской приблизился к двери, выводившей на галерею. А потом он увидел рассыпавшиеся по полу крошечные сверкающие осколки. Прозрачная невидимая стена, перегораживавшая дверной проем, разлетелась на мелкие кусочки, и он вспомнил грохот, которым сопровождался взрыв хрустального шара. Он был уверен, что в тот момент в замке разбились все до единого хрустальные изделия. Смутные воспоминания или древние инстинкты эзотерического свойства подсказали ему, что существовала некая сверхъестественная связь между Прорицателями Черного Круга и золотыми гранатами. Он почувствовал, как волосы встали дыбом у него на затылке, и поспешно отогнал от себя все мысли об этом.

Выйдя на галерею зеленого жадеита, он вздохнул с облегчением. Им еще предстояло перебраться через ущелье, но теперь он, по крайней мере, видел заснеженные вершины, сверкающие на солнце, и длинные склоны, теряющиеся вдали в голубоватой дымке.

Иракзаец лежал на том месте, где застигла его смерть, являя собой уродливую кляксу на безупречной гладкости пола. Шагая вниз по извилистой тропе, Конан с удивлением отметил положение солнца на небе. Оно еще не добралось до зенита; тем не менее ему казалось, что минули долгие часы с того момента, как он ворвался в замок Черных Прорицателей.

Он вдруг понял, что отсюда надо уходить как можно скорее; это была не слепая паника, нет – его подгоняло чувство опасности, стоявшей за спиной. Конан не стал ничего говорить Ясмине, а она, похоже, была вполне довольна, спрятав лицо у него на груди, и обрела покой в его объятиях. На краю обрыва он на мгновение приостановился, нахмурившись и глядя вниз. Дымка, заполнявшая ущелье, больше не была розовой и искристой. Она стала призрачной и смутной, похожей на биение уходящей жизни в раненом. Конана вдруг посетила странная мысль о том, что заклинания колдунов отражают их внутренний мир полнее, чем лицедейство актеров – поступки обыкновенных людей.

Но далеко внизу начищенным серебром по-прежнему сверкало дно ущелья, и блеск золотой нити ничуть не потускнел. Конан поудобнее переложил Ясмину, уютно устроившуюся у него на плече, и начал спуск. Он поспешно слез по пандусу и, не замедляя шага, пробежал по отдающему эхом полу. Его не покидала твердая уверенность в том, что отпущенное им время подходит к концу и что их шансы спастись зависят от того, успеют ли они перебраться через это ущелье ужасов, прежде чем раненый Магистр замка наберется достаточно сил, чтобы обрушить на них новые беды и несчастья.

Поднявшись по пандусу на противоположной стороне, а потом и вскарабкавшись на гребень, он с облегчением вздохнул и поставил Ясмину на ноги.

– Теперь ты пойдешь сама, – сообщил он ей, – отсюда дорога все время идет под уклон.

Она бросила взгляд на сверкающую пирамиду на другой стороне ущелья; на фоне заснеженного склона она высилась цитаделью мрачного молчания и древнего зла.

– Или ты волшебник, раз победил Черных Прорицателей Йимши, Конан из Гор? – поинтересовалась она, когда они зашагали вниз по тропинке и он положил свою тяжелую руку ей на талию.

– Все дело в поясе, который дал мне Кхемза перед смертью, – ответил Конан. – Да, я нашел его на тропе. Очень занятная штучка, и я как-нибудь обязательно покажу ее тебе, когда у меня будет время. Против одних заклинаний он оказался почти бесполезен, а другие разрушил, да и хороший нож – тоже недурное подспорье.

– Но если пояс помог победить Магистра тебе, – возразила она, – то почему он не помог самому Кхемзе?

Киммериец покачал головой.

– Кто знает? Кхемза был рабом Магистра; наверное, это ослабило его магию. А тот не имел надо мной власти, как над Кхемзой. Но я не могу сказать, что победил Магистра. Он отступил, но у меня такое чувство, будто мы еще встретимся с ним. И пока у меня есть такая возможность, я хочу уйти от него как можно дальше.

Он обрадовался еще сильнее, увидев лошадей, привязанных к кусту тамариска, где и оставил их. Он быстро отвязал их и вскочил на черного жеребца, усадив девушку на седле перед собой. Остальные лошади последовали за ними; отдых придал им сил.

– И что теперь? – спросила она. – В Афгулистан?

– Не сразу! – Он широко улыбнулся. – Кто-то – может, сам наместник – убил моих семерых вождей. Мои идиоты-соплеменники считают, что я имею к этому какое-то отношение, и если мне не удастся убедить их в обратном, они загонят меня, как раненого шакала.

– А что будет со мной? Если вожди мертвы, то в качестве заложницы я для тебя бесполезна. Или ты намерен убить меня, чтобы отомстить за них?

Он взглянул на нее сверху вниз; в глазах его полыхнуло свирепое пламя, и он рассмеялся над таким предположением.

– Тогда поедем к границе, – сказала она. – Там афгули не смогут причинить тебе зла…

– Да, когда я буду болтаться на вендийской виселице.

– Я – королева Вендии, – напомнила она ему, и в голосе девушки прозвучали прежние властные и высокомерные нотки. – Ты спас мне жизнь и хотя бы частично, но отомстил за моего брата. Ты получишь награду.

Ей самой не понравилось собственная речь, а он лишь фыркнул, уязвленный.

– Прибереги свою щедрость для своих выросших в городе болонок, принцесса! Если ты – королева равнин, то я – вождь горных вершин, и не намерен везти тебя к границе!

– Но там ты будешь в безопасности… – растерянно пролепетала она.

– А ты снова станешь Дэви, – прервал он ее. – Нет, девочка, я предпочитаю тебя такой, какая ты есть сейчас – женщиной из плоти и крови, сидящей на луке моего седла.

– Но ты не можешь удерживать меня силой! – вскричала она. – Ты не смеешь…

– Это мы еще посмотрим! – угрюмо пообещал он ей.

– Но я заплачу тебе большой выкуп…

– К дьяволу твой выкуп, – грубо ответил он и крепче прижал ее к себе. – Все королевство Вендии не может дать мне ничего, что я желал бы так сильно, как тебя. Я выкрал тебя, рискуя собственной шеей; если твои придворные хотят заполучить тебя обратно, пусть придут через Жаибар и попробуют отбить тебя силой.

– Но у тебя теперь не осталось воинов! – запротестовала она. – На тебя объявлена охота! Как ты собираешься сохранить свою жизнь, не говоря уже о моей?

– У меня по-прежнему есть друзья в горах, – отозвался он. – В Куракзаи есть вождь, который приютит тебя, пока я не разберусь с афгули. А если они откажутся от меня, то я поеду с тобой на север, в степь, к казакам. Одно время я был гетманом Свободного Братства, прежде чем отправиться на юг. Я сделаю тебя королевой на реке Запорожка!

– Но я не могу! – запротестовала она. – Ты не смеешь удерживать меня…

– Если мысль эта вызывает у тебя такое отвращение, – пожелал узнать он, – почему же ты столь охотно сдалась?

– Даже королева остается женщиной, – ответила она и залилась краской. – Но именно потому, что я королева, я должна думать о своем королевстве. Не увози меня в чужую страну. Поедем со мной в Вендию!

– И ты сделаешь меня королем? – с сардонической усмешкой поинтересовался он.

– Видишь ли, существуют некоторые обычаи… – запинаясь, начала было она, но Конан лишь зло рассмеялся, прервав ее.

– Да-да, цивилизованные обычаи, не позволяющие тебе поступать так, как хочется. Ты выйдешь замуж за какого-нибудь престарелого монарха с равнин, а мне придется идти своей дорогой, унося воспоминания о нескольких поцелуях, украдкой сорванных с твоих губ. Ха!

– Но я должна вернуться в свое королевство! – беспомощно повторила она.

– Зачем? – сердито спросил он. – Чтобы натереть мозоли на пятой точке, восседая на золотом троне, и выслушивать славословия от разряженных в бархат злонамеренных глупцов? Где же выгода? Послушай меня; я родился в горах Киммерии, где все люди – варвары. Я служил наемником, был корсаром и казаком. Кем я только не был! Какой король странствовал по своему желанию, сражался в боях, любил женщин и завоевывал добычу, как я? Я пришел в Гулистан, чтобы собрать армию и пройтись огнем и мечом по королевствам Юга – и твоему среди них. И то, что я стал вождем афгули – только начало. Если я сумею договориться с ними, через год под моей рукой будет дюжина племен. А если не сумею, то вернусь в степи и стану грабить пограничные туранские поселения с казаками. И ты поедешь со мной. К дьяволу твое королевство; твои подданные умели защищаться и заботиться о себе еще до твоего рождения.

Она лежала в его объятиях и смотрела на него, чувствуя, как надрывается ее сердце в безрассудном и страстном желании, отвечая на безмолвный призыв его души. Но тысячи поколений великих предков легли ей на плечи тяжким грузом.

– Я не могу! Не могу! – беспомощно повторяла она.

– У тебя просто нет другого выхода, – заверил он ее. – Ты… какого дьявола?

Йимша осталась в нескольких милях позади, и сейчас они ехали по горной гряде, разделявшей две глубокие долины, поднимаясь на гребень, с которого открывался вид на низину по правую руку. А там шла жестокая сеча. Ветер дул им в спину, унося звуки боя, но снизу упрямо долетал громкий лязг стали, топот копыт и крики сражающихся.

Конан и Ясмина увидели, как отражаются солнечные лучи от кончиков копий и островерхих шлемов. Три тысячи всадников в кольчужных доспехах гнали перед собой потрепанную орду конников в тюрбанах, которые спасались бегством, скалясь и огрызаясь при каждом удобном случае.

– Туранцы! – пробормотал Конан. – Кавалерия из Секундерама. Какого дьявола они здесь делают?

– А кто эти люди, которых они преследуют? – спросила Ясмина. – И почему они так упорно сопротивляются? Они не выстоят против такой силы, у них нет ни единого шанса.

– Это пятьсот моих чокнутых афгули, – прорычал он, хмуро глядя в долину. – Они угодили в западню и понимают это.

Долина и впрямь заканчивалась тупиком. Она сужалась, переходя в узкое ущелье, а потом выходила на ровное плато, со всех сторон окруженное высокими неприступными скалами.

Всадников в тюрбанах теснили в это ущелье, потому что им больше некуда было деваться, и они медленно отступали под градом стрел и ураганным натиском стали. Кавалеристы в шлемах теснили их, но не слишком быстро. Им была известна отчаянная храбрость горных племен, и еще они понимали, что загнали своего исконного врага в западню, из которой не было выхода. Они узнали в горцах воинов афгули и теперь хотели окружить их и принудить сдаться. Им требовались заложники для достижения своей цели.

Их эмир был человеком решительным и не лишенным инициативы. Добравшись до долины Гураша и не обнаружив ни проводника, ни эмиссара, которые должны были поджидать его там, он двинулся дальше, полагаясь на собственное знание местности. На всем пути от Секундерама происходили регулярные стычки, и сейчас горцы зализывали раны в своих высокогорных деревнях. Он отдавал себе отчет в том, что существует большая вероятность того, что ни он сам, ни его копейщики в островерхих шлемах более никогда не проедут под сводами высоких ворот Секундерама. Все горские племена ополчатся на него, но эмир намеревался выполнить полученный приказ, который гласил: любой ценой вырвать Дэви Ясмину из лап афгули и доставить ее плененной в Секундерам, или же, если ситуация окажется безвыходной, снести ей голову с плеч перед тем, как пасть самому.

Обо всем этом невольные свидетели происходящего на кряже не знали, конечно, и знать не могли. Но Конан не находил себе места от беспокойства.

– Какого дьявола они позволили загнать себя в ловушку? – в который уже раз вопрошал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я знаю, что они делают в этих краях, – охотятся за мной, собаки! Заглядывали в каждую долину – и оказались загнанными в угол, прежде чем сообразили, что к чему. Проклятые глупцы! Они попытаются дать бой у входа в ущелье, но не смогут удержаться. А когда туранцы загонят моих людей в котел, то начнут убивать их в свое удовольствие.

Шум схватки, долетавший снизу, усилился. В узкой горловине ущелья отчаянно сражающимся афгули удалось на время остановить продвижение тяжеловооруженных противников, которые не могли в такой тесноте сполна воспользоваться своим превосходством в вооружении и численности.

Конан хмурился, расхаживая взад и вперед, и то и дело хватался за нож, пока наконец не выдержал и не заявил прямо:

– Дэви, я должен идти к ним. Я подыщу местечко, где ты сможешь укрыться, пока я не вернусь за тобой. Ты говорила о своем королевстве – что ж, не стану делать вид, будто считаю этих косматых дьяволов своими несмышлеными детьми, но, в конце концов, они – так уж получилось – мои соратники. Вождь не должен бросать своих сторонников, даже если они бросили его первыми. Они полагают, что были правы, выгнав меня вон, – проклятье, я не позволю выбросить себя, как ненужный мусор! Я по-прежнему остаюсь вождем афгули и намерен доказать это! Я спущусь вниз, в ущелье.

– А что будет со мной? – спросила она. – Ты силой увез меня от моих людей, а сейчас ты намерен бросить меня одну умирать в этих горах, сам же отправишься вниз и бессмысленно погибнешь?

Вены на висках Конана вздулись от избытка обуревавших его чувств.

– Это правда, – беспомощно пробормотал он. – Одному Крому известно, что мне теперь делать.

Девушка склонила голову, к чему-то прислушиваясь, и на ее прекрасном лице появилось незнакомое выражение. А потом…

– Слушай! – вскричала она. – Слушай! – До их слуха долетел далекий рев труб.

Оба, как по команде, повернулись и принялись всматриваться в глубокую долину по левую руку от себя. Вскоре они разглядели блеск стали на дальнем ее конце. По долине двигалась длинная шеренга наконечников копий и полированных шлемов, сверкающих на солнце.

– Это – кавалерия Вендии! – вне себя от радости вскричала девушка. – Даже с такого расстояния я узнаю их!

– Их там тысячи! – пробормотал Конан. – Давненько кшатрийское войско не забиралось так высоко в горы.

– Они ищут меня! – воскликнула принцесса. – Дай мне своего коня! Я поеду к своим воинам! Кряж слева не такой отвесный, и я благополучно спущусь на дно долины. А ты ступай к своим людям и продержись еще немного. Я со своими воинами войду в долину с верхнего конца и нападу на туранцев! Мы зажмем их в тиски и раздавим! Быстрее, Конан! Или ты готов пожертвовать своими людьми ради собственных желаний?

Жгучая жажда степей и зимних лесов смотрели на нее из его глаз, но он лишь тряхнул головой и спрыгнул с седла, вкладывая поводья ей в руку.

– Твоя взяла! – проворчал он. – Скачи, как сам дьявол!

Развернув коня, она поехала по склону по левую руку, а он побежал вдоль кряжа, пока не добрался до длинной скалистой расселины, уходившей на дно ущелья, в котором кипела битва. Он спустился по отвесным стенам с ловкостью обезьяны, цепляясь за выступы и выемки, чтобы спрыгнуть прямо в самую гущу схватки, бурлившей в устье ущелья. Вокруг сверкали и со звоном сталкивались клинки, лошади ржали и били копытами, и белые плюмажи покачивались среди тюрбанов, окрашенных красным.

Приземлившись на ноги, Конан взвыл, как волк, ухватился за шитые золотом поводья и, уклонившись от взмаха чужого скимитара, вонзил свой длинный нож снизу вверх в живот всаднику. В следующее мгновение он взлетел в седло, выкрикивая яростные команды своим афгули. Несколько мгновений они оторопело смотрели на него, но потом, увидев, какие разрушения сеет его клинок в рядах врагов, вновь ринулись в бой, без возражений признав его власть над собой. В этом аду, где сверкали клинки и фонтанами била кровь, не было времени задавать вопросы и получать на них ответы.

Всадники в остроконечных шлемах и хауберках с золотой чеканкой, словно пчелы роились вокруг входа в ущелье, орудуя копьями и мечами, и узкий проход был битком забит людьми и лошадьми, живыми и павшими. Мужчины сражались грудь в грудь, в тесном строю, протыкая друг друга короткими мечами или же замахиваясь во всю силу рук, когда в сомкнутых рядах образовывалось свободное пространство. Падая с коня, воин уже не поднимался из-под копыт. Сейчас на первый план вышли вес и грубая сила, и вождь афгули сражался за десятерых. При таких обстоятельствах знакомые обычаи способны творить чудеса, и воины, привыкшие видеть Конана в первых рядах, изрядно воодушевились, несмотря на недоверие, которое испытывали к нему.

Но численный перевес врага все-таки не мог не сказаться. Напирающая людская масса в задних рядах туранских всадников заставляла их все дальше и дальше продвигаться в ущелье, навстречу смертельным укусам кривых горских сабель. Афгули отступали медленно, но неуклонно, цепляясь за каждую пядь и оставляя за собой груду трупов, усеивавших дно долины, по которым ступали копыта туранской кавалерии. Отражая и нанося удары, как одержимый, Конан успел задаться неприятной мыслью, от которой холодок пробежал у него по спине: сдержит ли свое слово Ясмина или нет? Ей достаточно было присоединиться к своему войску, повернуть на юг и бросить его самого и его орду на произвол судьбы. Но вот наконец, когда, как ему казалось, отчаянная битва длилась уже целую вечность, в долине за спинами туранцев раздались другие звуки, заглушая лязг стали и крики умирающих. С ревом труб, от которого содрогнулись стены ущелья, в грохоте копыт пять тысяч вендийских всадников слитной массой ударили в тыл войску из Секундерама.

Удар был страшен. Туранские эскадроны оказались рассечены надвое. Кшатрийцы сломали их боевые порядки, так что разрозненные группы всадников в островерхих шлемах рассеялись по всей долине. В мгновение ока людская масса выплеснулась из горловины ущелья наружу; сражение превратилось в хаос – мелькание клинков слилось в сплошную стальную пелену, всадники поворачивали коней, сражаясь группами и в одиночку, и вот уже эмир рухнул наземь с коня, пронзенный в грудь кшатрийским копьем. И тогда кавалеристы в остроконечных шлемах развернули коней и устремились вниз по долине, как безумные, настегивая своих скакунов, надеясь прорваться сквозь ряды армии, ударившей им в спину. Спасаясь бегством, они кинулись врассыпную, и точно так же рассыпался и строй их преследователей, так что по всей долине и даже на склонах, вплоть до самого кряжа, вспыхивали одиночные схватки между беглецами и охотниками. Афгули, те, кто остался в седлах, вырвались из горлышка ущелья и присоединились к разгрому своих врагов, приняв нежданную помощь столь же безоговорочно, как и возвращение своего блудного вождя.

Солнце уже скрывалось за дальними отрогами, когда Конан, в изодранных лохмотьях, из-под которых виднелась пропитавшаяся запекшейся кровью кольчуга, держа в опущенной руке нож, с лезвия которого капала кровь, перешагивая через трупы, подошел к тому месту, где в окружении своих вельмож на гребне горной гряды, рядом с глубоким ущельем, сидела Дэви Ясмина.

– Ты сдержала слово, Дэви! – проревел он. – Клянусь Кромом, там, в ущелье, меня посетили сомнения… Берегись!

С неба на них обрушился гигантский стервятник, взмахами огромных крыльев расшвыряв в разные стороны людей, которые попадали наземь с седел.

Изогнутый, как кривая сабля, клюв уже нацелился на нежную белую шею Дэви, но Конан оказался быстрее – стремительный бег, тигриный прыжок, яростный удар окровавленным ножом – и стервятник испустил страшный, почти человеческий крик боли, завалился набок и покатился вниз по склону на острые скалы и валуны, к реке, протекавшей в тысяче футов внизу. Падая, он нелепо взмахивал крыльями, и его силуэт стал похожим – нет, не на птицу, – на человека в черной мантии, который рухнул на камни, раскинув в стороны руки в широких изорванных черных рукавах.

Конан повернулся к Ясмине, все еще сжимая в руке окровавленный нож. Глаза его горели неукротимым яростным огнем, а из бесчисленных ран на мускулистых руках и ногах сочилась кровь.

– Вот ты и вновь стала Дэви, – сказал он, с улыбкой глядя на тонкую накидку с золотыми застежками, которую она набросила поверх своего наряда горской девушки, и ничуть не смущаясь блеска разряженных вельмож вокруг. – Я должен поблагодарить тебя за жизни трехсот пятидесяти с чем-то моих бандитов, которые теперь, по крайней мере, убедились в том, что я не предавал их. Ты вновь вложила мне в руки вожжи завоевателя.

– Я по-прежнему должна тебе выкуп за себя, – ответила девушка, и темные глаза ее вспыхнули, когда она окинула его взглядом с ног до головы. – Я заплачу тебе десять тысяч золотых монет…

Он нетерпеливо отмахнулся, стряхнул кровь с лезвия ножа и сунул его в ножны, после чего вытер ладони о кольчугу.

– Я заберу свой выкуп в другой раз и по-своему, – сказал он. – Я приду получить его в твой дворец в Айодхье и приведу с собой пятьдесят тысяч человек, чтобы убедиться, что весы – точные.

Она рассмеялась и подобрала поводья.

– А я встречусь с тобой на берегах Джумды, и со мной будет сто тысяч воинов!

Глаза его засверкали свирепым одобрением и восхищением, и, отступив на шаг, Конан поднял руку жестом, которым одновременно признавал за ней королевское достоинство и показывал, что отныне путь ее свободен.