…Что за сны несет с собой черный лотос?

Будь проклят кошмар, в котором погрязла моя сонная жизнь;

И проклят будь каждый медленный час,

Когда его кровь не капает тягуче с алого ножа.

Поначалу кругом царила лишь беспросветная чернота космоса, насквозь продуваемая ледяным ветром пустоты. Затем в ней возникли тени, смутные, жуткие и мимолетные, возникающие из ниоткуда и уходящие в никуда: казалось, темнота обретает материальные очертания. Ветер вновь дохнул холодной стужей, и в пустоте закружился водоворот: бешено вращающаяся пирамида ревущей тьмы. Из нее возникли Форма и Пространство, и вдруг, подобно рассеивающимся грозовым облакам, темнота поспешно отступила в обе стороны, и на берегу широкой реки, медленно текущей по бескрайней равнине, встал огромный город из темно-зеленого камня. По улицам этого города двигались фигуры, в которых не было ничего человеческого.

Созданные по образу и подобию людей, они все-таки не являлись таковыми. Наделенные телосложением великанов, они вдобавок имели еще и крылья. Они не олицетворяли собой какой-либо боковой побег на теле эволюции, кульминационным моментом которой стал человек, – нет, они были зрелым и распустившимся цветком на дереве совершенно иной формы жизни. Если даже забыть о крыльях, на человека они походили не более, чем сам он, в своей высшей форме, похож на человекообразную обезьяну. В смысле же духовного, эстетического и интеллектуального развития они превосходили человека настолько, насколько он превосходит гориллу. Когда они закончили строительство своего колоссального города, предки человека еще не вышли на берег из слизи первобытных морей.

Эти создания были смертными, как, впрочем, и все существа из плоти и крови. Они жили, любили и умирали, хотя продолжительность их жизни была чудовищной. Но потом, по прошествии миллионов лет, начались Изменения. Земля вдруг принялась мерцать и задрожала, подобно рисунку, приколотому к колеблемой ветром занавеске. На город и окрестности надвигались века, подобно волнам, накатывающимся на берег, и каждая волна несла в себе новые перемены. Где-то на планете сдвинулись магнитные полюса; огромные глетчеры и ледяные поля поползли к своему новому месторасположению.

Стали другими и прибрежные территории великой реки. Равнины превратились в топкие болота, кишевшие рептилиями. Там, где к горизонту убегали плодородные луга, выросли леса, сменившиеся непроходимыми джунглями. Изменения коснулись и обитателей города. Они не стали переселяться на новые земли. По причинам, совершенно непонятным и необъяснимым человеку, они остались в древнем городе, чтобы покорно ждать своей участи. И как некогда богатый и величественный край все глубже погружался в черные топи, никогда не видевшие солнца, так и люди города все больше погрязали в хаосе диких джунглей. Страшные конвульсии сотрясали землю; ночи озарялись багровыми отсветами извергающихся вулканов, выбрасывавших в небо столбы алого пламени на темном горизонте.

После землетрясения, обрушившего внешние стены и самые высокие башни города, река почернела из-за какого-то смертельно опасного вещества, выплеснувшегося из неведомых подземных глубин. А потом в воде, которую местные жители пили тысячелетиями, произошли чудовищные химические изменения.

Многие из тех, кто пил ее, умерли, а в тех, кто выжил, вода породила изменения, невидимые, постепенные и ужасные. Приспосабливаясь к новым условиям окружающей среды, они опустились намного ниже своего первоначального уровня. Но смертельно опасная вода продолжала свое дело, и из поколения в поколение они все больше становились похожими на зверей. Те, кто раньше были летающими богами, превратились в демонов с подрезанными крыльями, а жалкие крохи знаний, что остались им из огромного наследия предков, стали извращенными и искаженными тропинками, ведущими в ад. Поскольку некогда они взлетели на такую высоту, о которой и мечтать не могло человечество, то сейчас пали настолько низко, что стали явью самые страшные кошмары. Они быстро вымирали, чему способствовали каннибализм и наследственная вражда, процветавшая под покровом полночных джунглей. И наконец настал тот день, когда в заросшем лишайником городе осталось лишь одно-единственное существо – изуродованный и вызывающий отвращение каприз природы.

А потом в городе впервые появились люди: темнокожие мужчины с ястребиными лицами, в медных и кожаных доспехах и с луками в руках – воины доисторической Стигии. Их было всего пятьдесят человек, они выглядели изможденными и измотанными от голода и непосильного труда, оборванными и израненными после долгих скитаний по джунглям, с окровавленными повязками, свидетельствующими о яростных сражениях. Мысли их были заняты боями, поражением и бегством перед лицом превосходящих сил другого племени, которое заставило их отступать на юг, пока они не затерялись в зеленом океане джунглей и речных протоков.

Утомленные, они легли передохнуть среди руин, в которых под полной луной покачивали головками красные цветы, распускающиеся один раз в сто лет, и провалились в сон. Пока они спали, из тени вышло жуткое создание с налитыми кровью глазами и провело над каждым из спящих страшный и отвратительный ритуал. В темном небе сияла полная луна, окрашивая джунгли в красные и черные тона; над спящими сверкали в темноте ярко-алые цветки, похожие на брызги крови. А потом луна скрылась, и лишь глаза некроманта сверкали подобно кровавым самоцветам во мраке ночи.

Когда рассвет простер свою белую вуаль над рекой, людей нигде не было видно. Страшное крылатое создание сидело на корточках в центре круга, образованного пятьюдесятью огромными пятнистыми гиенами, задравшими острые дрожащие морды к небу и завывавшими, как демоны ада.

Картинки мелькали с такой быстротой, что наступали друг другу на пятки. Движения были смазанными, свет и тени переплетались и таяли, и все это происходило на фоне черных джунглей, руин зеленого камня и темных, мутных вод реки. Чернокожие воины в длинных лодках со скалящимися черепами на носах приплывали по реке или крались среди деревьев, сжимая в руках дротики. Но все они в страхе разбегались, крича от ужаса при виде жутких красных глаз и белых клыков, с которых капала слюна. От воплей умирающих людей содрогались тени; во мраке слышалась осторожная поступь, и красные глаза вампиров отливали кровью. Отвратительные пиршества разыгрывались под луной, красный диск которой на мгновение заслоняла тень гигантской летучей мыши.

А потом, образуя разительный контраст с этими импрессионистскими мазками, однажды на рассвете поросший джунглями мыс обогнула длинная галера, вдоль бортов которой выстроились чернокожие, а на носу возвышалась фигура белого воина в отливающих синью стальных доспехах.

Именно в этот момент Конан впервые понял, что спит и видит сны. До этого мгновения он не осознавал себя отдельной мыслящей личностью. А сейчас, глядя на то, как сам ступает по палубе «Тигрицы», он сумел провести грань между сном и явью, хотя так и не проснулся.

Пока Конан старался осмыслить произошедшие перемены, картинка перед его внутренним взором вновь сменилась, и он увидел Н’Гору и девятнадцать чернокожих воинов, стоявших на прогалине и словно ожидавших кого-то. Не успел он сообразить, что ждут они именно его, как с неба на них обрушилось крылатое чудовище, и их невозмутимую каменную неподвижность разорвали крики ужаса. Объятые неописуемым страхом, они побросали оружие и сломя голову понеслись через джунгли, ничего не видя перед собой, преследуемые по пятам крылатой тварью, злобно щелкавшей клыками.

Мимолетное видение, во время которого Конан тщетно старался проснуться, сопровождалось хаосом и смятением. Он смутно видел самого себя, лежащего под скоплением черных цветов, мрачно кивающих головками, а из кустов к нему подбиралось отвратительное существо. Чудовищным напряжением воли он разорвал путы, привязывающие его к этому кошмару, и резко выпрямился.

Он быстро огляделся по сторонам, и во взгляде его отразилось недоумение. Над ним склонился темный лотос, и Конан поспешно отполз в сторону.

Совсем рядом на влажном мху отпечаталась цепочка следов, как будто какое-то животное уже собралось вылезти из кустов, но потом вновь спряталось. Складывалось впечатление, что их оставила невероятно крупная гиена.

Он окликнул Н’Гору. Над джунглями повисла тишина, в которой его крики прозвучали робко и нервно, как насмешка. Он не видел солнца, но безошибочный инстинкт дикаря подсказывал Конану, что день близится к концу. При мысли о том, что он несколько часов провалялся без сознания, его охватила паника. Конан быстро пошел по следам своих воинов, которые отчетливо отпечатались в сырой и влажной почве. Они бежали гуськом, и вскоре он вышел на прогалину – и замер, как вкопанный. По спине у него пробежал холодок, потому что он узнал это место – оно снилось ему в навеянном лотосом кошмаре. Вокруг валялись щиты и дротики, словно брошенные за ненадобностью во время беспорядочного бегства.

По следам, которые уводили с прогалины и терялись в чаще, Конан понял, что воины в ужасе спасались бегством. Отпечатки ног перекрывали друг друга и слепо петляли меж деревьев. Шагая по ним, киммериец вдруг выскочил из джунглей на скалистый утес, круто обрывавшийся в пропасть глубиной в сорок футов. На самом его краю скорчилась чья-то фигура.

Поначалу Конан решил, что это большая черная горилла. Но потом он разглядел, что это – огромный чернокожий человек, присевший на корточки, словно человекообразная обезьяна. Длинные руки его касались земли, а с отвисшей нижней губы капала слюна. И только когда человек, всхлипнув, выставил руки перед собой и кинулся на него, Конан узнал Н’Гору. Чернокожий не обратил внимания на предостерегающий крик Конана, глаза его закатились, обнажая сверкающие белки, он оскалил ослепительно-белые зубы, лицо его превратилось в нечеловеческую свирепую маску.

Чувствуя, как по спине пробежал холодок, как бывает всегда, когда нормальный человек встречается с сумасшедшим, Конан ударом меча рассек тело чернокожего на уровне пояса, а потом, увернувшись от протянутых к нему рук и уже не глядя на Н’Гору, оседающего на землю, подошел к краю обрыва.

Несколько мгновений он стоял, глядя на иззубренные скалы внизу, на которых лежали воины Н’Горы. Неестественные позы недвусмысленно указывали на то, что у них переломаны конечности и расплющены кости. Ни один из них не шевелился. Над окровавленными камнями с громким жужжанием вились стаи крупных черных мух; муравьи уже начали пожирать трупы. На деревьях вокруг сидели стервятники, а шакал, задрав морду и увидев человека на утесе, поспешно отступил в чащу.

Еще миг Конан стоял неподвижно. Затем он резко развернулся и побежал туда, откуда пришел, с безрассудной поспешностью продираясь сквозь заросли кустов и густую траву, перепрыгивая через лианы и ползучие растения, что подобно змеям пересекали тропу. Он держал меч в опущенной руке, и непривычная бледность заливала его загорелое лицо.

Ни один звук не нарушал тишину, простершую свои крылья над джунглями. Солнце уже село, и от черной земли ползли вверх огромные тени. Конан стремглав несся сквозь паутину затаившейся смерти и опустошение отчаяния в отблесках голубоватой стали доспехов, забрызганных алым. Мертвую тишину джунглей нарушало лишь его хриплое и частое дыхание, когда он вырвался из мрачных теней на сумеречный берег реки.

Он увидел галеру, пришвартованную к сгнившему причалу, и полуразрушенные башни, пьяно торчащие среди развалин.

Здесь и там меж россыпей каменной кладки виднелись пятна чистого яркого цвета, словно чья-то гигантская ладонь небрежно стряхнула с пальцев алые капли.

И вновь взору Конана предстала картина смерти и разрушения. Впереди лежали его воины, которые не поднялись, чтобы приветствовать его. От кромки джунглей до берега реки, среди гнилых колонн и разрушенных причалов застыли они в нелепых позах, изуродованные, изжеванные и изувеченные, жуткие карикатуры на людей.

И повсюду вокруг разорванных на части тел и недоеденных трупов виднелись отпечатки огромных лап, похожих на лапы гиены.

Неслышно ступая, Конан подошел к пирсу и приблизился к галере, над палубой которой реяло нечто, отливавшее блеском слоновой кости в сумерках. Киммериец лишился дара речи; у него перехватило дыхание. Он молча смотрел на королеву Черного побережья, повешенную на рее собственного судна. Вокруг ее снежно-белого горла обвивалась ниточка ярко-алых бусин, сверкавших в сером сумеречном свете подобно каплям крови.