Он расставил их по стенке. Четыре картинки. Ольга сразу подошла к той, на которой черная земля отсвечивала серебром. На земле росла трава, и у нее был надорвавшийся вид. Как будто истратив силы где-то в невидимом пространстве, на пребывание на свету и виду сил у горемыки-травы уже не осталось. Она никла стебельком, с одной стороны, обреченно, а с дру-гой – даже успокоенно, ибо прошла весь путь до конца, явилась миру, поколыхалась на ветру и сейчас увянет. Земля же манила, ворожила колдовским серебряным светом, хотя уже было ясно, что это и не земля вовсе, одна кажимость – топь – шагни и поймешь, каково было траве. – Другие цикавше, – сказал Сэмэн.– О Господи! – закричала Ольга. – Живешь в Москве, в русской семье, можешь говорить по-русски?– Только ради тебя, – чистейше сказал Сэмэн, как будто и не умел, припадая на тонюсенькое «и», перекатываться на разлапистые тягучие «э». «Сэмэнэ-э! Дэ-э ты й-е-е?» – Я хотел сказать, – говорил он, глядя на Ольгу с насмешливой неприязнью, – что другие картинки получше. Поинтересней. Это «Болото» хуже всех. Тут просто колер хорош.– Не болото. Топь, – поправила она. – Как тебе удалось их заполучить?– Что значит заполучить? Я купил их по десять долларов за штуку. Я, конечно, их обобрал, но они такую стойку сделали на доллар. Оказывается, есть еще люди, которые в глаза его не видели…– Можно подумать, что ты их много видел…– Много не много, но я купил эти картинки и с них чего-то наварю.– Продай мне эту, – сказала Ольга, показывая на «Топь». – Между нами говоря, она мне и предназначалась. Так я думаю.– Сто… – ответил Сэмэн.– Ты спятил? – закричала Ольга. – Спятил?– Нет, – засмеялся Сэмэн. – Это мое последнее слово.Кулибин пришел из ванной, где проверял, не каплет ли вода. Посмотрел на картинки.– Ванькины? – спросил. – Мода на сумасшедших. Ты знаешь, как он рисовал? Смотрел на красивейшие пейзажи и рисовал ужас. Никогда я не мог понять: ужас уже был в его голове или пейзаж превращался в ужас, когда он на него смотрел?– Какая разница? – спросила Ольга.– Никакой. Просто так, – ответил Кулибин.– Я хочу купить вот эту, – сказала Ольга.– А кто продает? – спросил Кулибин.– Я, – ответил Сэмэн.– Ни хрена себе! – Кулибин стоял с раскрытым ртом. – Ты-то при чем?Пришлось дать необходимые пояснения.– У него не покупай, – твердо сказал Кулибин. – Я съезжу в Тарасовку. Поговорю с его сестрой – даром отдаст.– Идиот, – пробормотала Ольга. – Просто круглый… И закроем тему! Все!

Однажды раздался звонок. Ольга взяла трубку. Женщина спрашивала Кулибина. Уже идя за ним, Ольга поняла: Вера Николаевна. Стало неприятно, а тут еще Кулибин отвечал как-то очень по-семейному: «Ты отодвинь коробку с антибиотиками, в углу будет пластмассовый стакан. Там термометр… А что, очень болит?.. Надо врача… Аллахол помнишь где?» Кулибин был сердечен, внимателен. Каким он был с ней. Но такого Кулибина в доме уже давно не было. Он был раздражен, зол… Он мягчел, когда звонила Манька. И вот теперь, когда позвонила эта женщина. Если бы не работающий Сэмэн, она бы высказала свои наблюдения сразу же… Но при чужом человеке…

– Это Вера, – сказал Кулибин Ольге, положив трубку.

– Не трудно было сообразить, – ответила Ольга.

– Не чужая ведь, – как-то растроганно, чуть не со слезой вздохнул Кулибин, и это уже был перебор. Двадцать два!

– Езжай к ней, раз не чужая, – тихо, но внятно до противности сказала Ольга. – Я тебе давно это рекомендую очень настоятельно.

Он как-то замер на этих словах, будто хотел их разглядеть со всех сторон, будто впервые увидел и задумался над нехитрым смыслом «езжай».

– Что ж я как припадочный буду бегать туда-сюда? – растерянно сказал он. – Это не дело…

– А кому это интересно, кроме нас с тобой?..

Он смотрел на нее тускло, и она поняла и посочувствовала ему. Он не освободился от людского мнения, он нормально, как научила мама, стоит и ждет, что скажут люди. И так и будет стоять. Вкопанный конь.

Не то что она боялась, что Кулибин уйдет. «И слава Богу, – кричала она себе, – и слава Богу. Жила без него и прекрасно». В то же время, в то же время… Этот его тон в разговоре с крепкозадой и приземистой Верой Николаевной разворачивал событие какой-то совсем другой стороной, являл мысли странные. Например, о конечности времени. Когда она лежала на хирургическом столе и ей готовили наркоз, она подумала: вдруг… Вдруг то, что она сейчас видит, – последнее? Последнее окно. Последние люди. Последний мужчина, он же хирург. Последние прикосновения. Но ей тогда было безразлично, потому что ей дали хорошее успокоительное, и она это знала, но, зная, была убеждена, что возникшее чувство у нее совсем не химической причины. Оно из нее самой, оно сущностное. А потому и нестрашное. И даже с намеком радости, что ли. Последнее тут – это надежда на первое там? Сейчас же было другое: ощущение суженного и одинокого времени. Никто не стоял рядом и не трогал за руку. Последним был Кулибин, но и он уходил. Мог уйти.

– Я не припадочный, – твердо повторил Кулибин, расставляя в своем мире все по местам. Нашел же словомерку, прошелся с ним туда-сюда и отделился от припадочных. В нем в этот момент даже что-то обрелось, он как бы стал шире собой, но одновременно и ниже, хотя все это было Ольгино, умственное, а головенка, скажем прямо, была слабенькая и пульсировала, пульсировала.

После ремонта квартирка вся заиграла. Ольга сказала: «Давай сделаем перестановку?» Кулибин посмотрел на нее осуждающе.– Пусть сюда переезжают дети. Ну да… Об этом они уже говорили…– Сама позвони им и скажи…– Но почему? Почему? – закричала она, чувствуя, как время и пространство сжимались вокруг нее, и получалось: Кулибин – человек и отец хороший, а она – сволочь.Но тут ввалилась сама Манька, такая вся моднющая, неозабоченная, хорошо отвязанная беременная.– Клево, – сказала она, оглядывая квартиру. – Но ума поломать стенки не хватило. Хоть бы посоветовались…– Какие стенки тут можно ломать? – не понял Кулибин.– Да ладно вам, – засмеялась Манька, – вы люди клеточные, суженные.– Мы это для тебя, – вдруг в торжественной стойке сказал Кулибин.– О Господи! – закричала Манька. – Спятили, что ли? Мы покупаем трехкомнатную. Недалеко от вас.Ольга испытала огромное облегчение, она даже выдохнула так громко, что они уставились на нее – муж и дочь.– На какую гору идешь? – спросила Манька.– Ни на какую, – ответила Ольга. Не объяснишь же про суженное пространство-время и про то, как оно сдавило, а сейчас – спасибо, доченька! – отпустило.– На какие же это деньги? – ядовито-обиженно спросил Кулибин, задетый ненужностью своей щедрости. Так старался, так махал кисточкой – и зря.– На свои, – ответила Манька. – Подвернулась хорошая сделка. Да и наша однокомнатная сейчас в хорошей цене.– Ну и слава Богу, – сказала Ольга.

Нельзя человека лишать смысла жизни. Кулибин был раздавлен поворотом событий, которые шли своим ходом и не требовали его жертвы. И Ольга это поняла сразу и даже посочувствовала Кулибину. Она-то давно не должник и не жертва в этой жизни, но она ведь и начала свой путь освобождения от этого не вчера. Хотя все это лишний пафос, а Кулибина, дурачка€, жалко. Сто лет она этого не делала, а тут подошла и обняла его. – А я рада, – сказала она. – И за них, и за себя. Что не надо сниматься с места.Он был сбит с толку лаской жены. Надо же! Подошла и обхватила руками, такое забытое им состояние. И он шмыгнул носом, а Ольга подумала, что если им доживать жизнь вместе, то надо приготовиться, что старик у нее будет слезливый.СэмэнС ним рассчитались, и он ушел, хотя явно рассчитывал на прощальное застолье, грубовато намекая Ольге, что надо бы для такого дела кой-чего прикупить. «Да пошел ты!» – подумала Ольга. С того дня, как он отказался отдать или продать задешево картину Ивана Дроздова, она сказала: «Все!»Он объявился, когда Кулибин был на работе, поздно вечером. В хорошем костюме, с хорошей стрижкой, такой весь не работяга, а чиновник иностранных дел.– Пришел попрощаться, – сказал он по-русски без этих своих украинских фокусов.– Какие нежности! – ответила Ольга.Сэмэн оглядел квартиру, присвистнул, увидев морщинку на обоях, рукой провел по подоконнику, похвалил расстановку мебели и, слегка поддернув брюки, сел в кресло. Гость, черт его дери.– Куда теперь? – спросила Ольга, чтоб что-нибудь спросить, спросила, стоя у дверей комнаты в полной готовности проводить и захлопнуть замок.– Пока в Грецию. Отдохну. Потом вернусь сюда. Есть хороший заказ.– Ну и славно, – сказала Ольга. – Просто замечательно, но ты, прости меня, пришел некстати. Мне надо собираться.– Значит, очень кстати, – засмеялся Сэмэн. – Ты будешь какое-то время раздета. Хотя понятия не имею, куда это можно идти ночью?– Гадина! – закричала она. – Что ты о себе думаешь?– Олю! – мягко сказал Сэмэн. – Хиба тоби було погано з мойим хлопцем? Хиба я не старався з усых сыл?– Ну давай, давай! – пробормотала она. – Скажи еще чего-нибудь…Но это уже пришло, и эта хохляцкая сволочь увидел все: как она напряглась и как хочет сбросить наваждение.«Кому нужно мое сопротивление? – вяло думала она. – Кто меня любит на этой земле, кто за меня готов пасть в бездну? Этот, во всяком случае, меня хочет, и тело мое ему отвечает… Пусть…»Свойство мысли: возникнув легким перышком, принести немыслимые глупости. Она пристала к Сэмэну с требованием выражения чувств.– Да ну тэбэ, – сказал он. – Чи мы диты?С тем и ушел в Грецию. Быстрым шагом первопроходца и проходимца.

Квартира лучилась чистотой. Хрустальные вазончики отстреливались маленькими, но пронзительными гиперболоидами света, фыр-фук во все стороны. Тяжелые шторы висели истомно, с высочайшим чувством самодовольства. Кухня чванилась белизной, в трубах тоненько всхлипывала вода, запертая кранами какой-то прямо-таки наглой красоты. Даже Манька сказала: – Сантехнику выбрала правильную.Кто меня любит на этой земле?Вот так упрешься мордой лица (теперь, оказывается, говорят «кожей морды лица»), и думай мысль. Как оказывается, очень поперечно стоящую для думания мысль: «Кто тебя любит на этой земле?» «А никто! – сказала Ольга. – Никто!»Размахивая во все стороны сумочкой, она шла в парикмахерскую к толстой и оплывшей армянке Розе, к которой не шел новый клиент (Роза отталкивала неопрятного вида животом, который она время от времени подтягивала вверх со словами: «Опять сволочь сполз на колени»), зато от клиентов старых отбоя у Розы не было.Розин живот столько слышал и столько знал, он переварил столько слез и обид, что уже давно в гуманных целях выдавал вовне исключительно благотворную энергию.– Роза! – сказала Ольга, плюхаясь в кресло. – Тебя кто-нибудь любит?– Многа, – ответила Роза.– Да ну тебя! – засмеялась Ольга. – Я ж не про твою родню, которую ты всю жизнь кормишь грудью. Я про мужчину, для которого ты все на свете.– Многа, – повторила Роза.Ольга смотрела в зеркало и видела всклокоченную голову Розы. Крупный пористый нос не страдал комплексом неполноценности и был вполне самодостаточен, в голове такого носа не могли взбрыкнуть мысли об отделении или переустройстве. Булькатые, каурые Розины глаза смотрели с насмешливым равнодушием, которое стеночка в стеночку рядом с презрением, но еще не оно, просто живет рядом.– Не понимаешь, – сказала Ольга. – Любили ли тебя так, чтоб за тебя, ради тебя…– Ты сама кого так любишь? – перебила ее Роза.– А кого?! – возмутилась Ольга. – Такие разве есть?– Краситься будем? – спросила Роза, туго стягивая на шее Ольги простыню. – Как обычно или перьями?– Я передумала, – вдруг резко встала Ольга и пошла к выходу. «Пусть она меня вернет, – молила она, – пусть вернет… О Господи!»– Следующий, – сказала Роза, встряхивая простыню, на которой тихо умирал след Ольгиной шеи. Роза думала о своей большой разбросанной по миру семье, о коротконогом муже Самвеле, который строит дачу знаменитой артистке и каждый раз задает Розе глупый вопрос: разве человек может быть сразу красивым и свиньей? Вах!Им хочется, чтоб их любили, – думала Роза сразу о всех русских женщинах, – а чего ж сама не любишь как человек? Как она любит своего наивного дурака, у которого растет аденома.Она сама делает ему массаж, потому что кто ж, кроме нее, сделает как надо? Самвел, мой дорогой, единственный, я тебя так люблю, дурака бестолкового, что мне некогда думать, как ты меня любишь… А может, и не любишь совсем, но вряд ли… Ты же плачешь мне в грудь, как плачешь Богу… А эта женщина все время чего-то ждет, ни разу не расстаравшись сама… Люди – дураки… Они ничего не поняли… Бедный Бог… Он с ними бьется головой об стену… Люби, говорит он, и не спрашивай сдачи. Но это им, видите ли, не подходит… Им дай сдачу. Они все начинают с конца.

Кулибин же в тот день домой не пришел. Он все-таки оказался припадочным и пошел к Вере Николаевне. Синяя и обезвоженная, та сидела над тазиком, который был вполне сух. – Я его ставлю от страха, – сказала она.– Врача вызывала? – спросил он.– Тоже боюсь.Вера Николаевна смотрела на Кулибина таким неживым глазом, что тот сразу стал звонить и кричать. Смешно думать, будто крик у нас может быть каким-то там аргументом, но, видимо, подтекст существует не только в литературных сочинениях, он может передаваться по проводам и производить какие-то нужные действия. Приехал участковый врач, который уже отъездил свое и собирался в баню, но вот приехал, гневный, но и слегка чуткий. Он сам вызвал неотложку, Веру Николаевну отвезли в Боткинскую больницу, положили в коридоре острой хирургии. Вера Николаевна попросила Кулибина позвонить в школу и перечислила, что ей нужно привезти. В тусклом ее взгляде не было интереса ни к чему, и даже коридор был ею не воспринят никак, хотя рядом по его поводу визжала какая-то молодайка, с виду вполне здоровущая кобыла, но что мы знаем?Кулибин звонил Ольге, хотел объяснить ситуацию, но ее не было дома. Потом он варил курицу, истово веруя в силу бульона, но не будешь же это делать в доме Ольги! Конечно, когда Ольги не было и вечером, он забеспокоился, но курица еще не уварилась, надо было ждать.Он нашел Ольгу уже поздним вечером.– Ты где? – спросила она.– Понимаешь… – начал Кулибин.– Понимаю, – ответила Ольга и положила трубку.Он позвонил снова и закричал:– Она в больнице! В больнице!– Я не людоед, – ответила Ольга. – Не надо так орать. Что с ней?Кулибин рассказывал, спотыкаясь и замирая на том, что было непонятно ему самому.– Положили в коридоре, – закончил он.– Ты дал?– Что? – не понял Кулибин.– Ты дал деньги, – уже кричала Ольга, – чтоб ее положили как человека?– А кому? – не понимал Кулибин. – Там их столько…– Дай старшей сестре. Она тебя уже ждет.– Как ждет? Она меня не знает…– Знает. Она ждет тебя с той минуты, как ты там появился…– Ты говоришь глупости.– Спроси у дочери, если не веришь. Она тебе объяснит лучше.– Черт знает что, – сказал Кулибин и добавил: – Варю бульон, а курица оказалась старухой.