Бишопс-Кроссинг – это деревушка, расположенная в десяти милях в юго-западном направлении от Ливерпуля. В самом начале семидесятых годов в ней жил врач по имени Алоишес Лана. Никто из местных обитателей не ведал, откуда был родом этот человек или что заставило его поселиться в этом ланкаширском{327} селе. Только две вещи были известны о нем наверняка: первое – это то, что он окончил (даже с отличием) какое-то медицинское учебное заведение в Глазго, и второе – это то, что он явно являлся потомком какой-то тропической расы. Доктор был до того темнокож, что предками его могли быть даже индийцы. Однако черты лица его были вполне европейскими, к тому же держался он с таким достоинством, а манеры его отличались таким благородством, что в его крови можно было заподозрить испанскую примесь. Смуглая кожа, волосы цвета воронова крыла и темные горящие глаза, глядящие из-под густых кустистых бровей, странно выделяли его среди рыжеватых и каштанововолосых обитателей английской глубинки, и вскоре новичок получил прозвище «черный доктор из Бишопс-Кроссинга». Поначалу его так называли в насмешку, как бы с упреком, но годы шли, и постепенно имя это превратилось в своего рода почетное звание, которое было известно всей округе и произносилось не только в самой деревне, но и далеко за ее пределами не иначе как с уважением. А объяснялось это тем, что приезжий врач оказался действительно неплохим хирургом и прекрасным терапевтом. В этих местах держал практику Эдвард Роу, сын сэра Вильяма Роу, известного ливерпульского врача-консультанта, но он не унаследовал таланта своего родителя, поэтому доктору Лана, имевшему в своем арсенале такое мощное оружие, как яркая внешность и прекрасные манеры, ничего не стоило выбить его с позиций. Доктор Лана как человек покорил сердца сельчан так же быстро, как и завоевал их доверие своими успехами в медицине. Идеально проведенная операция достопочтенного Джеймса Лоури, второго сына лорда Бэлтона, открыла ему дверь в местное высшее общество, где обаятельная манера вести разговор и изысканная обходительность также помогли ему снискать популярность. Отсутствие прошлого и родственников для успеха в обществе порой является преимуществом, а не недостатком, и яркая и необычная личность авантажного{328} доктора стали ему лучшими рекомендациями.

Пациенты его находили в нем лишь один недостаток: похоже, он был убежденным холостяком. Это казалось тем более удивительным, что занимал он довольно большой дом, и всем было известно, что профессиональные успехи помогли ему заработать неплохое состояние. На первых порах местные сводники пророчили ему союз с той или иной достойной леди, но, когда прошло несколько лет, а доктор Лана так и не женился, стало понятно, что какие-то причины заставляют его оставаться холостяком. Кое-кто даже высказал предположение, что он уже женат и что в такую глушь, как Бишопс-Кроссинг, его загнало желание избежать последствий раннего мезальянса{329}. Однако, как только сводники сложили оружие, по округе разнеслась весть о его помолвке с мисс Фрэнсис Мортон из Ли-холла.

Мисс Мортон хорошо знали в древне. Ее отец, Джеймс Халдэйн Мортон, был главным землевладельцем в Бишопс-Кроссинге. Но и отец, и мать ее уже умерли, и теперь жила она с единственным братом, Артуром Мортоном, который и унаследовал фамильное имение. Выглядевшая юной девушкой, мисс Мортон отличалась высоким ростом и изумительной фигурой. Будучи натурой живой и порывистой, она обладала удивительно сильным характером. С доктором Лана она познакомилась во время приема, устраивавшегося для гостей в саду, они подружились, и вскоре их чувства переросли в любовь. Их взаимная привязанность не знала себе равных. Существовала, правда, некоторая разница в возрасте, ему было тридцать семь, а ей двадцать четыре, но кроме этого ничто не могло помешать этому союзу. Помолвка состоялась в феврале, а свадьбу назначили на август.

Третьего июня доктор Лана получил письмо из-за границы. В небольшой деревне начальник почтового отделения обычно является еще и главным поставщиком слухов, и мистеру Бэнкли, почмейстеру из Бишопс-Кроссинга, были известны многие тайны его соседей. Об этом письме он мог сказать лишь, что оно запечатано в необычный конверт, что адрес написан мужским почерком и что на нем марка республики Аргентины и печать Буэнос-Айреса. Насколько было известно мистеру Бэнкли, до этого доктор Лана посланий из-за границы не получал, и именно поэтому он обратил на письмо особое внимание, перед тем как передать его местному почтальону. В тот же день оно было доставлено адресату с вечерней почтой.

На следующее утро, то есть четвертого июня, доктор Лана навестил мисс Мортон и долго с ней о чем-то беседовал. Тот факт, что из ее дома он вышел сильно взволнованным, не остался без внимания сельчан. Весь тот день мисс Мортон провела в своей комнате, и ее служанка несколько раз заставала свою хозяйку в слезах. Не прошло и недели, как вся деревня уже знала, что помолвка расторгнута, что доктор Лана повел себя бестактно с юной леди и что Артур Мортон, ее брат, подумывает хорошенько проучить его при помощи кнута. В чем именно заключалась бестактность доктора, никто не знал, кто-то говорил одно, кто-то другое, но было замечено и воспринято как верный знак, что он стал обходить Ли-холл десятой дорогой и перестал появляться на воскресных утренних службах, где мог бы столкнуться с молодой леди. Кроме того, чей-то внимательный глаз в «Ланцете»{330} нашел объявление о продаже практики, в котором не указывалось названий, и некоторые посчитали, что речь идет о Бишопс-Кроссинге, и сделали вывод, что доктор Лана собирается покинуть место своего успеха. Таково было общее положение дел, когда вечером двадцать первого июня дело получило неожиданное продолжение, которое заурядный деревенский скандал превратило в трагедию, привлекшую к себе внимание всей страны. Чтобы некоторые подробности того вечера были поняты в их полном значении, необходимо дать определенные пояснения.

В доме врача жили экономка, весьма почтенная престарелая дама по имени Марта Вудс, и молодая служанка Мэри Пиллинг. Конюх и мальчик, ассистировавший при операциях, спали в пристройке. Доктор имел привычку допоздна засиживаться в своем кабинете, расположенном рядом с приемной в самом дальнем от комнат прислуги крыле здания. С этой стороны имелся и отдельный вход в дом, предназначенный для удобства пациентов, поэтому доктор мог принимать у себя гостей, не тревожа других обитателей дома. Более того, когда к нему заходили поздние пациенты, чаще всего он впускал и выпускал их именно через эту дверь, поскольку и экономка, и служанка ложились спать довольно рано.

В тот вечер Марта Вудс вошла в кабинет врача в половине десятого и увидела, что он сидит за столом и что-то пишет. Она пожелала ему спокойной ночи, после чего отправила служанку спать, а сама до без четверти одиннадцать занималась кое-какими делами по хозяйству. В свою комнату она вошла, когда часы в прихожей пробили одиннадцать. Пробыв там минут пятнадцать-двадцать, она услышала крик или призыв, который раздался в какой-то из комнат. Экономка какое-то время прислушивалась, но крик не повторился. В сильном волнении (крик этот был громким и отчаянным) она накинула пеньюар и со всех ног бросилась к кабинету врача.

– Кто там? – раздался голос, когда она постучала в дверь.

– Это я, сэр… Миссис Вудс.

– Оставьте меня в покое. Возвращайтесь в свою комнату, немедленно! – прокричал голос, который, в чем у нее не возникло сомнений, принадлежал доктору. Однако сказано это было столь грубым тоном, до того несвойственным ее хозяину, что она удивилась и даже обиделась.

– Мне показалось, вы звали, сэр, – крикнула она через дверь, но ответа не последовало. Вернувшись в свою комнату, миссис Вудс посмотрела на часы. Была половина двенадцатого.

Где-то между одиннадцатью и двенадцатью (назвать время точнее она не смогла) к доктору пришел пациент, но так и не дождался ответа. Этим поздним пациентом была миссис Мэддинг, жена деревенского бакалейщика, болевшего брюшным тифом в тяжелой форме. Доктор накануне попросил ее зайти к нему вечером рассказать о состоянии ее мужа. Она увидела, что в кабинете горит свет, несколько раз постучала в дверь приемной, но когда на ее стук никто не ответил, решила, что доктор, должно быть, уехал по вызову, и вернулась домой.

От дома к дороге ведет недлинная слегка изогнутая аллея с фонарем в конце. Когда мисс Мэддинг вышла за калитку, она увидела идущего по дороге человека. Решив, что это возвращается с вызова доктор Лана, она дождалась его, но, к удивлению своему, узнала в нем мистера Артура Мортона, юного сквайра. В свете фонаря она заметила, что он был взволнован и что в руке его зажат тяжелый охотничий хлыст.

Он направился к калитке, когда она окликнула его.

– Доктора нет дома, сэр, – сказала она.

– Откуда вы знаете? – спросил он довольно резко.

– Я подходила к двери в приемной, сэр.

– Но я вижу, у него горит свет, – сказал молодой сквайр, всматриваясь в дальний конец аллеи. – Кажется, это в его кабинете, да?

– Да, сэр, но я уверена, что его нет дома.

– Но он же должен когда-нибудь вернуться, – бросил Мортон и прошел через калитку, а миссис Мэддинг направилась домой.

В три часа утра у ее мужа случился сильный приступ, и ее это настолько встревожило, что она решила немедленно бежать за доктором. Открывая калитку, она удивилась, заметив какую-то фигуру, как будто прячущуюся в кустах лавра. Это был мужчина, насколько она могла судить, мистер Артур Мортон. Однако, поглощенная своими заботами, она не стала задумываться об этом и поспешила по своим делам.

Подойдя к дому, она с удивлением отметила, что свет в кабинете врача все еще горит. Она постучала в дверь. Ответа не последовало. Тогда она постучала еще несколько раз с тем же результатом. Женщине показалось маловероятным, чтобы доктор пошел спать или отправился по вызову к больному, оставив такой яркий свет, поэтому ей пришло в голову, что он, должно быть, заснул, сидя в своем кресле. Тогда она постучала в окно кабинета, но ответа снова не последовало. Заметив, что между занавеской и деревянной рамой есть просвет, она заглянула внутрь.

Небольшая комната ярко освещалась большой лампой на столе, заваленном книгами и медицинскими инструментами. В кабинете никого не было. Ничего необычного она также не заметила. Ее внимание привлекла разве что грязная белая перчатка, которая валялась на ковре в дальнем конце тени стола. И тут, когда ее глаза привыкли к свету, у другого края тени она различила подошву туфли и с ужасом осознала, что принятое ею за перчатку на самом деле было рукой человека, который лежал, распростершись на полу. Понимая, что произошло что-то ужасное, она позвонила в парадную дверь, разбудила миссис Вудс, экономку, и женщины вместе устремились к кабинету, предварительно послав служанку за полицией.

Рядом со столом, с противоположной от окна стороны, навзничь лежал доктор Лана. Он был мертв. Сомнений в том, что он стал жертвой насилия, не возникло, поскольку один его глаз заплыл, а на лице и шее имелось множество кровоподтеков. Черты его лица, искаженные и слегка увеличенные в размерах, указывали на то, что причиной смерти, скорее всего, стало удушение. Одет он был в обычный рабочий костюм, только на ногах у него были домашние матерчатые тапочки с совершенно чистыми подошвами. Весь ковер, особенно рядом с дверью, покрывали следы грязных ботинок, судя по всему, оставленные убийцей. Очевидно, кто-то вошел в кабинет через дверь приемной, убил доктора, после чего незаметно скрылся. Размер грязных следов и характер ран однозначно указывали на то, что нападавший был мужчиной. Однако дальше этого полиции продвинуться не удалось.

Признаков ограбления не было. Золотые часы доктора лежали у него в кармане. В кабинете стоял тяжелый сейф, закрытый, но пустой. Миссис Вудс полагала, что обычно там хранилась крупная сумма денег, но как раз в тот день доктор оплатил большой счет за зерно, и полиция пришла к заключению, что именно поэтому, а не в результате ограбления сейф и оказался пуст. Из комнаты исчезла лишь одна небольшая вещь, но эта деталь говорила о многом. На маленьком столике у стены всегда стоял портрет мисс Мортон. Убийца вынул его из рамки и унес с собой. В тот вечер миссис Вудс видела его, когда дожидалась в кабинете своего хозяина, но теперь его не было. С другой стороны на полу кабинета была найдена зеленая глазная повязка, которую экономка никогда раньше не видела. Но повязка эта вполне могла принадлежать самому доктору, и ничто не указывало на ее связь с преступлением.

Подозрение могло пасть только на одного человека, и Артура Мортона, молодого сквайра, немедленно арестовали. Улики, указывающие на него, были косвенными, но убийственными. Он души не чаял в своей сестре, и имелось множество свидетелей, которые слышали, как после ее разрыва с доктором Лана он неоднократно самым угрожающим образом высказывался в адрес ее бывшего жениха. Как уже говорилось, около одиннадцати часов его видели направляющимся с охотничьим хлыстом к дому доктора. Пришли к выводу, что он напал на доктора, и тот вскрикнул от страха или гнева, чем привлек внимание экономки. Когда миссис Вудс спустилась, он решил, что сумеет уладить конфликт со своим посетителем, и отослал ее обратно. Разговор их продлился довольно долгое время, однако постепенно страсти накалялись, и закончилось это дракой, в результате которой доктор расстался с жизнью. Как показало вскрытие, у жертвы было очень больное сердце (о чем при жизни доктора никто не догадывался), что дало повод предположить, что в его случае смерть была вызвана травмами, которые для здорового человека не были бы смертельными. Потом Артур Мортон достал из рамки фотографию сестры и направился домой, сойдя с дороги в лавровые кусты, чтобы избежать встречи с показавшейся у калитки мисс Мэддинг. Так выглядела версия следствия, и улики были весьма вескими.

С другой стороны, существовали достаточно веские доводы и в защиту сквайра. Мортон, как и его сестра, обладал живым, горячим темпераментом, но пользовался всеобщим уважением и любовью. Ни у кого не укладывалось в голове, что этот честный, открытый человек способен на подобное преступление. Сам он рассказал, что намеревался поговорить с доктором Лана о неотложных семейных делах (с самого начала и до конца он отказывался даже упоминать имя сестры). Он не пытался отрицать, что разговор их мог оказаться не из приятных. По дороге к нему он узнал, что доктора нет дома, поэтому решил дождаться его. Прождав до трех часов ночи и так и не дождавшись, он вернулся домой. Что касается смерти доктора, то ему о ней было известно не больше, чем констеблю, который его арестовал. Раньше он водил тесную дружбу с покойным, но определенные обстоятельства, о которых он бы не хотел говорить, привели к тому, что отношения между ними изменились.

Имелось несколько доказательств его невиновности. Точно знали, что доктор Лана был жив и находился в своем кабинете в половине двенадцатого. Миссис Вудс готова была под присягой подтвердить, что в это время слышала его голос. И друзья заключенного настаивали на том, что в это время доктор Лана находился не один. На это указывали звук, который привлек внимание экономки, и непривычная для ее хозяина раздражительность, когда он велел ей оставить его в покое. Если это действительно так, то вполне вероятно, что смерть настигла его после того, как экономка услышала его крик, но до того времени, когда миссис Мэддинг первый раз пришла к нему и так и не смогла привлечь его внимания. Если он умер именно в этот промежуток времени, следовательно, мистер Артур Мортон никак не мог быть убийцей, потому что она встретила юного сквайра у калитки после этого.

Если это предположение соответствует действительности, и кто-то находился с доктором Лана в его кабинете до того, как миссис Мэддинг повстречала мистера Артура Мортона, то кто это мог быть и какие мотивы этот человек мог иметь для ссоры с доктором? Все понимали, что, если бы друзья обвиняемого могли пролить свет на это дело, они бы сделали все, чтобы доказать его невиновность. Однако пока публике было известно лишь то, что не существует никаких доказательств того, что у дома доктора вообще побывал кто-либо, кроме молодого сквайра, но доказательств того, что он имел очень сильные мотивы желать ему зла, было хоть отбавляй. Когда пришла миссис Мэддинг, доктор, возможно, уже ушел в свою комнату, или, как она тогда посчитала, отправился к кому-то из своих пациентов и, вернувшись позже, встретился с дожидающимся его мистером Артуром Мортоном. Некоторые из сторонников обвиняемого особо заостряли внимание на том факте, что фотографию его сестры Фрэнсис так и не удалось отыскать среди вещей ее брата. Но это соображение, в общем-то, мало что значило, поскольку у него было достаточно времени на то, чтобы сжечь или как-то иначе уничтожить ее до ареста. Что касается единственного вещественного доказательства в этом деле, грязных следов, то поскольку ковер в кабинете доктора был очень мягким, они расплылись, и делать какие-либо выводы на их основании решительно не представлялось возможным. Самое большее, что можно было сказать, это то, что их вид не отрицал того, что они могли быть оставлены обвиняемым, и, как выяснилось, его ботинки в ту ночь действительно оказались очень грязными. В тот день прошел ливень, так что, пожалуй, все ботинки в деревне пребывали в таком же состоянии.

Такова вся правда о тех удивительных и, надо сказать, романтических событиях, которые привлекли общественное внимание к этой ланкаширской трагедии. То, что ничего не было известно о прошлом доктора, его необычные личные качества, положение человека, которого подозревали в убийстве, и амурная история, предшествовавшая преступлению, – все это превратило это дело в одну из тех драм, которые заставляют всю страну с замиранием сердца ждать развязки. Во всех трех королевствах{331} люди обсуждали подробности дела Черного Доктора из Бишопс-Кроссинга, выдвигалось множество самых разных версий, но можно смело утверждать, что ни одна из них не могла бы подготовить умы публики к тому ошеломительному повороту событий, который наделал столько шума в первый день суда и достиг точки кипения во второй. Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной лежит подшивка газеты «Ланкастер викли» с подробными отчетами об этом деле, но мне придется ограничиться лишь кратким описанием событий первого дня суда до того момента, когда показания мисс Фрэнсис Мортон пролили новый неожиданный свет на это загадочное происшествие.

По мере того как мистер Порлок Карр, обвинитель, с обычной сноровкой сплетал известные факты в единое полотно, все больше и больше становилось понятным, какая нелегкая задача предстоит мистеру Хамфри, адвокату. Несколько свидетелей под присягой подтвердили, что слышали несдержанные выражения, которые молодой сквайр бросал в адрес доктора, и стали свидетелями того, какое негодование у него вызывало предполагаемое дурное обращение с его сестрой. Миссис Мэддинг повторила рассказ о позднем визите подозреваемого к покойному, а другой свидетель подтвердил, что заключенному было известно о том, что доктор имел привычку задерживаться в одиночестве допоздна в этом удаленном крыле здания и что он для визита выбрал именно этот поздний час, зная, что в это время жертва окажется в его власти. Как подтвердил слуга из дома сквайра, он слышал, когда вернулся его хозяин, – около трех часов ночи, что согласуется с утверждением миссис Мэддинг о том, что она во время своего второго визита видела его в зарослях лавра рядом с калиткой. Суду были представлены и грязные ботинки обвиняемого, указано также было на их примерное сходство с грязными следами на ковре. Когда сторона обвинения выдвинула все свои аргументы, почти ни у кого не осталось сомнений в том, что какими бы косвенными ни были улики, они складывались в такую законченную и убедительную картину, которая практически определяла судьбу обвиняемого, если, конечно же, защита не представит что-либо совершенно неожиданное. Выступление обвинителя закончилось в три часа. В половине пятого, когда судебная сессия окончилась, новое и непредвиденное обстоятельство уже полностью изменило ход дела. Описание того, что произошло, вернее, часть его, я возьму из газеты, о которой уже упоминал, опущу лишь вступление.

«Настоящая сенсация произошла в переполненном зале суда, когда защита в качестве первого свидетеля вызвала мисс Фрэнсис Мортон, сестру обвиняемого. Наши читатели помнят, что она была помолвлена с доктором Лана, и именно гнев, вызванный разрывом этой помолвки, подтолкнул ее брата к совершению данного преступления. Однако до сих пор никто напрямую не связывал мисс Мортон с этим делом ни на стадии дознания, ни в ходе полицейского расследования, поэтому ее появление в качестве основного свидетеля защиты оказалось совершенно неожиданным.

Мисс Фрэнсис Мортон, высокая красивая брюнетка, давала показания тихим, но уверенным голосом, правда, заметно волнуясь. Она упомянула о помолвке с доктором, коротко коснулась их разрыва, причиной которого, по ее словам, стали его личные семейные обстоятельства, после чего удивила суд заявлением о том, что всегда считала негодование ее брата необоснованным и излишним. В ответ на прямой вопрос адвоката она сказала, что не питала обиды на доктора Лана и что он вел себя самым достойным образом. Ее брат, поскольку не знал всех подробностей, придерживался другой точки зрения, и ей пришлось подтвердить, что, несмотря на ее мольбы, он действительно произносил вслух угрозы в адрес доктора, и в тот вечер, когда случилась трагедия, высказал намерение «разобраться с ним». Она сделала все возможное, чтобы успокоить его, но когда дело касалось его чувств или предубеждений, он был очень упрям.

До этого места показания молодой леди, похоже, говорили против подозреваемого, а не в его защиту. Однако вопросы адвоката вскоре совершенно изменили ход дела и раскрыли новую, неожиданную линию защиты.

Мистер Хамфри:

– Вы верите в то, что ваш брат виновен в этом преступлении?

Судья:

– Я отклоняю этот вопрос, мистер Хамфри. Мы тут должны принимать решения, основанные на фактах, а не на том, кто во что верит.

Мистер Хамфри:

– Вы точно знаете, что ваш брат не виновен в смерти доктора Лана?

Мисс Мортон:

– Да.

Мистер Хамфри:

– Почему вы так считаете?

Мисс Мортон:

– Потому что доктор Лана жив.

Шум в зале суда на время прервал допрос свидетеля.

Мистер Хамфри:

– И что заставляет вас считать, что доктор Лана жив?

Мисс Мортон:

– Я получила от него письмо после того, как он был объявлен мертвым.

Мистер Хамфри:

– Вы сохранили это письмо?

Мисс Мортон:

– Да, но я бы предпочла не показывать его.

Мистер Хамфри:

– А конверт от него сохранился?

Мисс Мортон:

– Да, он со мной.

Мистер Хамфри:

– Какой город указан на печати?

Мисс Мортон:

– Ливерпуль.

Мистер Хамфри:

– А дата?

Мисс Мортон:

– Двадцать второе июня.

Мистер Хамфри:

– То есть после даты его предполагаемой смерти. Мисс Мортон, вы готовы поклясться на Библии, что письмо написано его почерком?

Мисс Мортон:

– Конечно.

Мистер Хамфри:

– Милорд, я готов вызвать еще шестерых свидетелей, чтобы подтвердить, что это письмо написано рукой доктора Лана.

Судья:

– Их показания мы выслушаем завтра.

Мистер Порлок Карр (обвинитель): Тем временем, милорд, мы требуем предоставить суду этот документ, чтобы экспертиза могла проверить, не является ли почерк человека, которого мы имеем все основания считать мертвым, поддельным. Мне не нужно объяснять, что эта столь неожиданная версия может оказаться попыткой друзей подсудимого ввести суд в заблуждение. Я бы хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что эта молодая леди, судя по ее же заявлению, обладала этим письмом во время дознания и работы полицейского суда. Она хочет, чтобы мы поверили, что она не стала вмешиваться в их ход, хотя у нее в кармане лежало доказательство, которое могло в любую секунду положить конец всем обвинениям.

Мистер Хамфри:

– Вы можете это объяснить, мисс Мортон?

Мисс Мортон:

– Доктор Лана не хочет, чтобы его тайна была раскрыта.

Мистер Порлок Карр:

– Тогда почему же вы заявляете об этом публично?

Мисс Мортон:

– Чтобы спасти своего брата.

По залу суда прошел одобрительный гул, тут же пресеченный судьей.

Судья:

– Поскольку ваша линия защиты, мистер Хамфри, строится именно на этом, объясните нам, кто же этот человек, чье тело все друзья и пациенты доктора Лана опознали как самого доктора?

Присяжный:

– Кто-нибудь высказывал сомнения на этот счет до сих пор?

Мистер Порлок Карр:

– Насколько мне известно, нет.

Мистер Хамфри:

– Мы надеемся это выяснить.

Судья:

– В таком случае суд объявляет перерыв до завтра.

Новый поворот в этом деле вызвал громадный интерес у публики. Пресса вынуждена была воздерживаться от комментариев, поскольку суд еще не принял окончательного решения, однако повсюду обсуждался вопрос, можно ли считать заявление мисс Мортон правдивым или это всего лишь отчаянная попытка спасти брата. Очевидно, что положение пропавшего доктора было крайне двусмысленно. Если каким-то чудом действительно окажется, что он жив, то именно он должен нести ответственность за смерть неизвестного человека, который как две капли воды похож на него и чей труп был обнаружен в его кабинете. В письме, которое мисс Мортон отказалась представить суду, могло содержаться признание вины, что ставило ее в ужасное положение: спасти брата от виселицы она могла, только принеся в жертву бывшего возлюбленного. На следующее утро в зале суда яблоку негде было упасть от представителей прессы и просто любопытствующих. Взволнованный шум прокатился по рядам, когда мистер Хамфри вошел в таком возбужденном состоянии, которое не могли скрыть даже его закаленные нервы, и подошел к обвинителю. Они обменялись несколькими короткими фразами (на лице мистера Порлока Карра при этом отразилось крайнее удивление), после чего адвокат защиты, обращаясь к судье, объявил, что, с согласия обвинения, молодая леди, которая давала показания на предыдущем заседании суда, сегодня вызываться не будет.

Судья:

– Мистер Хамфри, вы ставите суд в крайне неловкое положение.

Мистер Хамфри:

– Возможно, милорд, мой следующий свидетель поможет нам разобраться во всем.

Судья:

– Что же, тогда вызывайте следующего свидетеля.

Мистер Хамфри:

– Я вызываю доктора Алоишеса Лана.

Мастистый адвокат за свою карьеру сделал немало эффектных заявлений, но вряд ли когда-либо ему удавалось производить подобную сенсацию столь коротким предложением. Все присутствовавшие в зале суда ошеломленно замерли, когда свидетельскую трибуну собственной персоной занял тот, чья судьба вызвала столько разногласий. Те из зрителей, которые знали доктора по Бишопс-Кроссингу, не могли не узнать его в этом сухопаром, осунувшемся человеке, по лицу которого пролегли глубокие морщины, свидетельствующие о крайней степени озабоченности. Однако, несмотря на его угнетенный вид и отстраненное выражение лица, мало кто в зале мог сказать, что когда-либо раньше видел мужчину более яркой внешности. Поклонившись судье, он спросил разрешения сделать заявление, и, после того как его проинформировали о том, что любые его слова могут быть использованы против него, он снова поклонился и приступил к рассказу:

– Я хочу, – заявил он, – ничего не скрывая, рассказать всю правду о том, что произошло вечером двадцать первого июня. Если бы я знал, что из-за меня пострадает невинный человек и что это причинит столько хлопот тем, кого я люблю больше всего на свете, я бы давно вышел из тени. Но были причины, по которым я об этом узнал лишь недавно. Да, я хотел, чтобы несчастный человек покинул мир, который его знал, но я не предполагал, что мои действия затронут судьбы других людей. Позвольте мне попытаться исправить то зло, которое я причинил.

Любому, кто знаком с историей Аргентинской республики, имя Лана хорошо знакомо. Мой отец – потомок одного из знатнейших испанских родов – занимал самые высокие должности в правительственных кабинетах и наверняка стал бы президентом, если бы не погиб во время мятежа в Сан-Хуане{332}. Меня и моего брата-близнеца Эрнеста ждала блестящая карьера, если бы не убытки, которые мы понесли и которые заставили нас думать в первую очередь о том, чем заработать на пропитание. Я прошу прощения, сэр, если трачу время на подробности, не имеющие прямого отношения к делу, но это необходимое вступление к тому, что последует дальше.

Как я уже сказал, у меня был брат-близнец, Эрнест. Мы были с ним так похожи, что, даже когда мы стояли рядом, люди не могли различить нас. Мы были точной копией друг друга. Когда мы подросли, это сходство уменьшилось, поскольку у нас появилось различие в выражении глаз, но, когда мы были спокойны, разница почти не замечалась.

Не пристало говорить слишком много о мертвых, тем более, что это мой единственный брат. О том, каким он был человеком, пусть лучше расскажут те, кто его знал. Я лишь скажу (я должен это сказать), что в юности я испытывал перед ним ужас, и для того отвращения, которое он вселял в меня, имелись веские причины. Дело в том, что мое доброе имя пострадало из-за его действий, и виной тому наше сходство. Очень часто в его поступках обвиняли меня. И вот после очередного отвратительного поступка он специально сделал так, чтобы позор пал на меня, и в результате я был вынужден навсегда покинуть Аргентину и уехать искать счастья в Европу. Горечь расставания с родиной скрасила лишь мысль о том, что мне больше не придется мириться с его присутствием. Денег мне хватило на то, чтобы оплатить медицинское образование в Глазго, после я занялся практикой в Бишопс-Кроссинге, в надежде, что в этой деревушке я больше о нем никогда не услышу.

Несколько лет мои надежды оправдывались, но потом он нашел меня. Какой-то ливерпулец, побывавший в Буэнос-Айресе, направил его на мой след. К этому времени он лишился всех своих денег и теперь собирался приехать сюда и прибрать к рукам часть моих сбережений. Зная, какие я к нему питаю чувства, он посчитал (и совершенно справедливо), что я предпочту откупиться от него. Я получил от него письмо, в котором он сообщал, что уже едет. В моей жизни как раз в это время происходили очень важные для меня события, и его приезд мог стать настоящим бедствием для тех, кого я особенно хотел защитить от любых неприятностей, могла даже пострадать их честь. Поэтому я сделал все, чтобы любое зло, которое он мог привезти с собой, коснулось только меня одного, и именно это, – тут он повернулся и посмотрел на подсудимого, – стало причиной моего поведения, которое осудили столь строго. Единственная моя цель заключалась в том, чтобы дорогие мне люди не оказались втянутыми в какой-нибудь скандал или неприятную историю, а я нисколько не сомневался в том, что брат мой ни капли не изменился.

И брат не заставил себя долго ждать. Как-то вечером я сидел в своем кабинете, когда слуги уже легли спать, и неожиданно услышал хруст гравия за окном. В следующую секунду я увидел его. Он смотрел на меня через стекло. Он так же, как я, не носил ни бороды, ни усов, и сходство между нами было все еще таким сильным, что мне даже показалось, что я вижу собственное отражение. Один его глаз закрывала темная повязка, но в остальном лица наши были совершенно одинаковыми. Потом он криво улыбнулся, у него была такая привычка еще с детства, и я понял, что передо мной тот самый человек, из-за которого мне пришлось покинуть родину и который покрыл позором некогда достойное имя. Я открыл дверь и впустил его. Было это примерно в десять часов вечера.

Когда он вышел на свет лампы, я понял, что дела у него совсем плохи. Из Ливерпуля он пришел пешком и смертельно устал. К тому же он был болен. Меня поразило выражение его лица. Мой медицинский опыт подсказал мне, что у него какое-то очень серьезное внутреннее заболевание. Кроме того, он пил, и все лицо у него было в синяках, он подрался с какими-то моряками. Повязку на лице он носил, чтобы прикрыть поврежденный глаз, правда, войдя в кабинет, он снял ее. Да и сам он был в бушлате и фланелевой рубашке, в ботинках с такими дырами, что через них выглядывали пальцы ног. Однако крайняя бедность лишь усилила его неприязнь ко мне, словно я был виновником его страданий. Эта ненависть превратилась для него в настоящую манию. Эдвард решил, что, пока он умирает от голода в Южной Америке, я в Англии загребаю деньги лопатой. Я не могу передать вам, какие угрозы услышал от него я и какие проклятия обрушились на мою голову. У меня создалось впечатление, что жизненные невзгоды и распутство повредили его рассудок. Он стал метаться по комнате, как дикий зверь, требовать выпивки, денег, и все это в самых непристойных выражениях. Я сам человек вспыльчивый, но, слава Богу, сумел удержать себя в руках и не бросился на него с кулаками. Однако мое спокойствие только раздражало его все больше и больше. Он бесновался, проклинал меня, потрясал передо мной кулаками, но тут неожиданно лицо его жутко исказилось, он схватился рукой за грудь и, издав громкий крик, повалился к моим ногам. Я поднял его и уложил на диван, но на мои призывы он не отвечал, а его рука, которую я сжимал в своей ладони, была холодной и липкой. Больное сердце брата не выдержало. Его убила собственная ярость.

Я долго просидел, словно в забытьи, глядя на тело брата. Очнуться меня заставил стук в дверь, это была миссис Вудс, которая услышала его предсмертный крик. Я отослал ее. Вскоре после нее в дверь приемной постучал пациент, но я не стал открывать, поэтому он (или она) ушел. Пока я сидел в кабинете, в голове у меня медленно и постепенно начал складываться план. Я специально об этом не задумывался, он возник сам по себе, как обычно и возникают все планы. Когда я встал с кресла, я уже точно знал, что мне нужно делать, хотя в моем сознании не отложились воспоминания о том, чтобы я над этим специально задумывался. Очевидно, это какой-то врожденный инстинкт подтолкнул меня к определенным действиям.

После тех важных для меня событий, о которых я упоминал выше, Бишопс-Кроссинг стал для меня ненавистен. Все мои планы рухнули, я натолкнулся на злость и поспешные выводы там, где рассчитывал встретить сочувствие и понимание. Да, опасность скандала умерла вместе с моим братом, но меня продолжали терзать мучительные мысли о прошлом, и я чувствовал, что все уже не может продолжаться, как раньше. Может быть, дело в том, что я слишком восприимчив и считаю всех вокруг такими же, но тогда я был именно в таком состоянии. Больше всего мне тогда хотелось покинуть Бишопс-Кроссинг и никогда больше не видеть его обитателей. И мне представился такой шанс, о котором я не мог даже мечтать, шанс, который давал мне возможность навсегда порвать с прошлым.

Передо мной на диване лежал мертвый человек, похожий на меня, как две капли воды. Кроме того, что он был чуть-чуть грузнее меня и лицо у него было немного грубее, нас невозможно было различить. Никто не видел, как он пришел, и никто не станет его искать. Мы оба бриты, волосы у него были примерно той же длины, что и у меня. Если бы я поменялся с ним одеждой, то доктора Алоишеса Лану нашли бы мертвым у него в кабинете, и на этом пришел бы конец несчастному человеку с исковерканной судьбой. В сейфе у меня лежало много денег наличными, и я мог забрать их с собой, чтобы начать новую жизнь на новом месте. В одежде своего брата я мог бы за ночь дойти никем не замеченным до Ливерпуля, а в этом огромном портовом городе я уж нашел бы способ покинуть эту страну. После того как надежды мои пошли прахом, мне скромная жизнь в каком-нибудь тихом месте, где меня никто бы не знал, казалась намного желаннее, чем практика в Бишопс-Кроссинге, какой бы успешной она ни была, и где в любую минуту я мог повстречаться с теми, кого мне хотелось забыть, если такое вообще возможно. И я решил действовать.

Я не стану вдаваться в подробности, поскольку воспоминания об этом для меня очень болезненны, но уже через час я переодел брата в свою одежду, а сам выскользнул через дверь приемной и вышел через задний двор на дорогу, которая шла через поля. Я направился в Ливерпуль и дошел до него той же ночью. Сумка с деньгами и одна фотография – вот все, что я взял с собой из дома. Второпях я забыл про повязку, которой брат прикрывал поврежденный глаз, но все остальное, что было при нем, я забрал с собой.

Даю слово, сэр, мне ни разу не пришла в голову мысль, что люди могут подумать, будто я убит и мои планы на новую жизнь для кого-то могут обернуться серьезной угрозой. Наоборот, я считал, что, когда меня не станет, все вздохнут свободнее, и для меня именно это и было самым важным. В тот самый день из Ливерпуля до Ла-Коруньи{333} уходил парусник, и я решил плыть на нем, подумав, что за время путешествия смогу собраться с мыслями и обдумать будущее. Но еще до отхода судна решимости у меня поубавилось. Я вдруг подумал, что в том мире, который я решил оставить, есть один человек, которого я не хочу заставить испытать горе, пусть даже минутное. Она ведь все равно в душе будет оплакивать меня, каким бы неприязненным ни было отношение ко мне ее родственников. Она знала и понимала причины, подтолкнувшие меня к моим действиям, и если вся ее семья проклинала меня, она, по крайней мере, не забудет меня. Поэтому, чтобы уберечь ее от напрасной печали, я послал ей записку, в которой, правда, просил сохранить это послание в тайне. Если обстоятельства все же заставили ее рассказать о моем письме, я не держу на нее зла и прощаю.

В Англию я вернулся лишь вчера вечером, и все это время я ничего не слышал ни о том, какая здесь поднялась буря из-за моей предполагаемой смерти, ни о том, что в ней обвинили мистера Артура Мортона. О вчерашнем заседании суда я прочитал в вечерней газете, поэтому сразу же сел на курьерский поезд, чтобы как можно скорее внести ясность.

Таким было удивительное заявление доктора Алоишеса Лана, после которого судебное разбирательство объявили закрытым. Последовавшая проверка полностью подтвердила его рассказ. Было найдено даже судно, на котором его брат Эрнест Лана прибыл из Южной Америки. Судовой врач указал на то, что за время плавания он жаловался на боли в сердце и что его симптомы соответствовали той смерти, которая была описана.

Что касается доктора Алоишеса Лана, он вернулся в деревню, которую покинул при столь драматических обстоятельствах, и между ним и молодым сквайром состоялось полное примирение. Артур Мортон признал, что совершенно неверно истолковал причины, побудившие доктора разорвать помолвку с его сестрой. О том, что произошло еще одно примирение, можно судить по следующей заметке, появившейся на страницах «Морнинг пост»{334}: «19 сентября преподобным Стивеном Джонсоном в приходской церкви Бишопс-Кроссинга была проведена церемония венчания Алоишеса Ксавиера Лана, сына дона Альфредо Лана, бывшего министра иностранных дел Аргентинской республики, и Фрэнсис Мортон, единственной дочери покойного мирового судьи Джеймса Мортона, проживающей в Ли-холле, Бишопс-Кроссинг, графство Ланкашир».