Сделав распоряжения на Третьем бастионе, Нахимов в сопровождении лейтенанта Колтовского поехал на Малахов курган. Над головами их свистели и жужжали штуцерные пули и с визгом цокали о камни, взбивая пыль. Нахимов не торопил свою смирную лошадку, и Колтовский поневоле следовал по левую руку адмирала трусцой. Колтовский не столько боялся за себя, сколько сердился на адмирала.

– Павел Степанович, позвольте откровенно спросить, – заговорил Колтовский. – Как это вы могли усидеть перед бомбой?… Я прямо как мальчишка скакнул в блиндаж.

– Как мальчишка? В этом-то и суть-с! А я старик! Я просто не успел испугаться. Вот и всё-с! Вы, Павлуша, наверное, не забываете позади своих рук? А я возьмусь за ручку, чтоб открыть дверь, открыл, иду, а руку опустить забыл, все еще держусь. Бывало, взглянешь на солнце – и уже через минуту появилось в глазах темное пятно, а теперь оно темнит мне взгляд пять – десять минут. Вот я взглянул на вас, отвернулся – и ваше лицо еще вижу на дороге… Да, недаром-с нам месяц за год считают. Я постарел на десять лет.

Изумленный признанием Нахимова, лейтенант воскликнул:

– А вас считают фаталистом[340]!

– Я этого не понимаю-с! Фаталист презирает опасность, потому что верит в судьбу. А по-моему, человек волен жить и умереть, как он сам хочет.

– Умереть? Вы ищете смерти! Боже мой! – горестно воскликнул Колтовский.

– Опять вздор-с! Зачем искать смерти? Она обеспечена каждому. Смешно заботиться о смерти. Я хочу жить, я люблю жить… Разве, Павлуша, не приятно ехать такими молодцами, как мы с вами? Что бы мы ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались, мы только бы показали слабость характера. Чистый душой и благородный человек всегда будет ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус.

Колтовский ни о чем более не спрашивал. Нахимов замолчал, смотря поверх Малахова кургана в небо, где кружили под белесым облаком орлы…

Нахимов соскочил с лошади перед Чёртовым мостиком. Матросы окружили адмирала. Юнга Могученко-четвертый подхватил поводья нахимовской лошади и привязал их к бревну коновязи.

Матросы закидали Нахимова вопросами:

– Правда ль, что к французам сам Наполеон[341] приехал? Намедни пришел винтовой корабль – весь флот ему салютовал. Будто на этом корабле Наполеон приехал.

– Верно ль, что мост будут делать через бухту на случай отступления? Значит, Севастополю и флоту конец?

– Тысячу бревен везут, все фуры заняли под лес, а пороху нет. Бомбы где застряли?

Нахимов отвечал:

– Наполеону делать у нас нечего. Да пускай приезжает: сам увидит, что взять Севастополь нельзя ни с моря, ни с суши. Мост будут строить – это верно. Мост нужен нам же – для подвоза боевых припасов и для прохода войск с Северной стороны в город на случай штурма. С порохом и бомбами плоховато. Порох надо беречь. А о том, чтобы бросить Севастополь, и мысли быть не должно. Матросы! Не мне говорить о ваших подвигах. Я с мичманских эполет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому слову. Отстоим Севастополь! И вы доставите мне счастье носить мой флаг на грот-брам-стеньге[342] с той же честью, с какой я носил его благодаря вам и под другими клотиками! Смотрите же, друзья, докажем врагу, что вы такие молодцы, какими я вас знаю! А за то, что деретесь хорошо, спасибо!

– Тебе спасибо, Павел Степанович! – ответили матросы.

Поговорив с матросами, Нахимов направился к банкету исходящего угла бастиона. Юнга Могученко-четвертый шел рядом с Нахимовым, показывая ему зрительную трубу, расписанную цветными рисунками сигнальных флажков.

– Глядите, ваше высокопревосходительство, какое мне батенька наследство оставил! Мне бы сигнальщиком быть, а то я без должности нахожусь… Велите, Павел Степанович, приказ написать.

Нахимов покосился на зрительную трубу Вени и отвечал:

– Да ведь какой из тебя может быть сигнальщик? Тебе с банкета через бруствер не видно…

– Будьте надежны! Я уж приладился: табуретку ставлю. Очень даже видно!

– Ну пойдем, сигнальщик! Посмотрю на неприятеля в твою трубу.

– А в приказе будет? Надо в приказе сказать. Ого! Сигнальщик Могученко-четвертый! Идемте! Павел Степанович, вон на банкете моя табуретка стоит…

Веня, забыв от радости правила чинопочитания, сунул трубу Нахимову и, схватив его за руку, тянул к банкету, где была приставлена к валу табуретка.

Нахимов, усмехаясь, шел туда, куда тянул его юнга, и на ходу сказал адъютанту:

– Лейтенант, запишите, что юнга Могученко-четвертый зачисляется сигнальщиком на Корниловский бастион.